Книга Дом на берегу, страница 28 – Литтмегалина

— Когда мой отец уезжал, я сразу начинала ждать его возвращения. Ждала день за днем. Рисовала, чтобы убить время. Рисование затягивает и успокаивает. Отвлекает от тоскливых мыслей.

— И что ты рисовала?

— То, что было в доме, и что я видела из окон. Собак, деревья, греческие вазы. Фрукты на тарелке. Однажды я нарисовала портрет Хаксли, это наш дворецкий. Он старый и ужасно некрасивый, но у него интересное лицо. Еще я пыталась нарисовать по фотографии мою мать, но мне не понравилось, как получилось, и я выбросила этот рисунок.

— Рисовать греческие вазы и яблоки – какая тоска.

— Вокруг меня не было ничего интересного. Когда я старалась придумать что-то, я обнаруживала в своем воображении только пустоту. Иногда спонтанно возникали образы… но сразу забывались, и мне уже не удавалось восстановить их. Хотя… однажды я нарисовала тропический остров, окруженный ночным морем. Как раз в этот момент вернулся мой отец. Он подошел ко мне, заглянул через мое плечо и сказал, что море не бывает таким зеленым, а звезды такими большими и красными. И я подумала: «А ведь действительно нелепо».

— И снова начала рисовать вазы.

— Я понимаю, что мои рисунки плохие, – сказала я, зачем-то начиная оправдываться. – Я их не храню, сразу выбрасываю. Даже мой папа считал их ерундой.

— Сволочь твой отец. И идиот.

— Ты совсем не знаешь его! – порывисто возразила я, поднимаясь с места.

— Да тихо ты, Умертвие, – усмехнулась Натали, надавливая мне на плечо, чтобы я опустилась на лавку. – Того, что ты рассказала, мне хватило, чтобы понять. Пьяница, игрок и безнадежный эгоист, который тратил свою жизнь, не задумываясь о дочери. Ну, разве нет?

— Нет, – мне впервые захотелось, чтобы она ушла.

— В этом вся ты, Умертвие. В отрицании. Тебе не плохо, и твой отец не плохой, и море не штормит, и ты не думаешь о том, о чем ты думаешь. Закрытый разум, ты и саму себя туда не пускаешь. Поэтому твое воображение пусто. Оно не прошло твоей цензуры.

— Папа не хотел, чтобы получилось так, как получилось…

— Конечно, не хотел. Ему повезло, что он успел помереть прежде, чем его финансовые проблемы стали очевидны, – цинично высказалась Натали.

От ее слов я вся сжималась.

— Некоторые люди своим кошкам уделяют больше внимания, чем он уделял тебе. Почему даже сейчас, когда ты уже не можешь отрицать этот факт, ты продолжаешь оправдывать его?

— Хотя бы потому, что он мой отец.

— О, разумеется. Он твой отец, Леонард мой кузен, и мы обязаны любить их. Все должно быть по правилам.

— Я думаю, Натали, что люди кажутся тебе хуже, чем они есть на самом деле.

— Я знаю, Умертвие, что люди в сотни раз хуже, чем ты можешь себе представить.

— Скверные люди бывают, – слабо согласилась я. – Но их очень мало.

— И ты, видимо, считаешь, что все они ходят с табличкой «ОПАСНО» на груди, и ты никогда их не встречала.

Я растерялась.

— А вот я сижу рядом с тобой, в эту минуту, и я та еще сволочь, поверь мне. И таблички у меня нет, потому что я еще и лжива. Где один порок, там и второй.

Я с недоверчивым испугом посмотрела в ее чистые, прозрачные глаза.

— Ты хорошая, Натали. Даже если и грубиянка.

Натали отвела взгляд.

— Я ошиблась, озлобилась и разочаровалась, – пробормотала она и встала. – Я стала по-настоящему плохим человеком. Даже человеческая жизнь для меня уже не имеет значимости.