Книга Дом на берегу, страница 68 – Литтмегалина

До сих пор помню день прибытия – такой солнечный… Все было как обычно… разве что на этот раз нас сопровождал Леонард, прячущий под одеждой странные татуировки, о которых было известно только мне. Если бы кто-то из нас мог предположить, что мы уже не выберемся отсюда… Но мы считали Леонарда членом нашей семьи, не ждали от него зла, даже я, хотя история с его родителями должна была меня вразумить. Тетя и дядя не были мне близки, их смерть меня не затронула. Но я не могла и подумать, что Леонард способен принести в жертву своим намереньям меня и людей, которые были мне ценны, – к этому моменту рассказа Натали успела уполовинить вино. У нее начал заплетаться язык. – Недели шли. В наш дом потянулись люди, приглашенные Леонардом… Все неприятные, молчаливые, несуразно одетые, как будто бы прорвавшиеся в этот мир из параллельного. Многие из них даже не говорили по-английски. Мой отец протестовал, но потом весь дом наполнился сладким смрадом, от которого зрение теряло четкость, а мысли связность, и он перестал возражать. Чужестранцы хлынули потоком, и незаметно мы стали пленниками в нашем собственном доме. Мою мать я почти не видела. Они сразу отобрали ее у меня.

Целыми днями я лежала в своей комнате, но я не могу вспомнить, запирали ли меня или же у меня просто не было сил подняться. Я была как одурманенная. Леонард приходил ко мне, ложился со мной, разговаривал, гладил меня по волосам. Я смотрела на него, думала, что с моей семьей происходит что-то очень плохое, но не могла понять, что. Я даже не всегда могла вспомнить их, маму, папу, отчего мне начинало казаться, что семьи у меня не было вовсе. Я исхудала до костей, потому что едва могла есть – меня постоянно тошнило из-за приторной вони, от которой нигде в доме не стало спасения. Собственная кожа казалась мне липкой, пропитавшейся этим сиропом, что уже был вместо воздуха. Я жаловалась Леонарду, но он сказал, что запах даже приятный, если привыкнуть. Его запах не беспокоил. И сброд, что спал на диванах, кушетках, даже на полу в гостиной, потому что спален не хватало на всех, тоже не беспокоил. К тому времени мой отец был уже мертв. Даже если бы я узнала, я вряд ли бы расстроилась. Потому что мужчина… – Натали стиснула бутылку так, что костяшки ее пальцев побелели, – …настоящий мужчина должен защищать свой дом, свою семью. Если он не может это сделать – он ничто, его уже нет. Наверное, когда я встречусь с ним в аду, я только и смогу сказать: «Я тебя презираю, ты ничего не сделал!»

Когда родился Колин, Леонард был так оживлен, с ума сходил от радости. Прямо молодой папаша. Мою мать я по-прежнему не видела, но, странно, я чувствовала ее, лежа в своей комнате, захлебнувшаяся приторным воздухом, с мозгами, превратившимися в рыхлое месиво. Наши души как будто встречались в некоем отделенном от мрачной реальности пространстве. Иногда моя мать была оживленной, и мысли ее летали, как стрелы. Иногда она не отвечала мне – и тогда я гадала, что они делают с ней сейчас. А иногда… я чувствовала ее агонию. Боль была такая, будто меня обливали кислотой. Мои кожа и кости растворялись, а я извивалась и скулила, как ослепленный щенок, и жалела тысячу раз, что вообще родилась на этот свет.

У моей матери не было ни капли любви к Колину, только страх. Когда ее заставляли прикасаться к нему, ее наизнанку выворачивало от отвращения. Она не признавала его своим сыном. Она воспринимала его как комочек плоти, внутри которого бьется жалкое крошечное сердце и огромное, непредставимое зло. Она начала мечтать о смерти как об избавлении. По ночам ее сны приходили ко мне, и я видела, как наши оранжерейные цветы, ставшие огромными и хищными, пожирают ее тело, или как она сама убивает себя тысячью разных способов.