Книга Ледокол, страница 129 – Аня Леонтьева

— Ты вымораживаешь меня своей ревностью, — рычит Кир, подаваясь вперёд, словно к прыжку готовился.

— Считаешь, что напрасно? — гордо вскинула подбородок.

— Считаю, — говорит коротко.

— Ну, тогда объясни, может, я чего-то не понимаю, Кир, — внутри поднималась такая ярость, на то, что он, как ни в чём не бывало, продолжает строить из себя альфа-самца. — Ты сам-то как себя повёл бы, поменяйся мы местами?

Он ничего не ответил, только плотнее сжал губы, так что они побледнели.

— Что никак не привыкнешь отчитываться, ну так ты женат, придётся! — язвлю я.

Видимо его терпению приходит конец, потому что он аккуратно смещает меня к стенке, и также аккуратно меня там зажимает, вроде и не давит, но и свободы особо нет. В стену руки впечатывает, словно в ловушку заключает, и нависает, давит своим взглядом.

— Давно за борзоту свою не отвечала, — рычит он, и носом по моей макушке ведёт, запах втягивает, — всякая ересь в голове!

— А тебе, я смотрю нравиться этот накал! — кривлюсь я в усмешке, и толкаю его в грудь, — ну давай продолжай доводить меня! А после, может соизволишь ответить, какого хрена твоя драгоценная Катя делала у тебя в кабинете, в котором вы заперлись? — снова его толкаю, потому что завожусь опять.

Но Кир перехватывает мои руки, и разводить их в стороны, заставляя вскинуть вверх голову и посмотреть на него.

— Ничего мы там не делали, — рычит в ответ, — эта дура припёрлась на работу наниматься, и решила по старой памяти меня соблазнить, и дверь закрыла, а тут ты…

— И что, ты не соблазнился? — хмыкаю я, скинула со своих, его руки, и снова толкнула, потому что душно мне, и дышать совсем нечем. Навис тут своей махиной, ароматом горьким опутывает, глазами ледяными давит, мне жарко стало и сердце задробило.

— Блядь, когда ты поймёшь, что кроме тебя, мне никто не нужен? — Кир совсем не отталкивается, а даже наоборот, ещё ближе становиться, насколько позволяет мой живот, и за подбородок моё лицо держит.

— Даже она? — смотрю требовательно, сканирую, любую фальшь учую.

— Даже она, — склоняется к моим губам, — даже хоть кто, — пробный поцелуй, короткий, быстрый, — только ты, — и снова склоняется, прихватывает зубами за нижнюю губу оттягивает, всасывает, отпускает, — сучка моя борзая!

— Слиняла! Полгорода перерыл, Вову чуть наизнанку не вывернул, — и снова в губы вгрызается, стон вырывает. Я обхватываю его за шею, потому что ноги подводят, опора нужна.

— Вот было бы мне по хуй на тебя, вставал бы у меня каждый раз, как ты мимо пройдёшь? — Кир кладёт мою руку на отчетливый бугор под его брюками.

— И всё равно Кир, — капризничаю я, руку, тем не менее, не убираю, сдавливаю твёрдый член, глажу, выпирающую плоть, — тебя это не оправдывает, и не прощает. Мог сразу всё объяснить!

— А ты стала бы слушать? — ворчит он, и дыхание переводит, шумно так с хрипом. — Давай заканчивай, — руку мою отстраняет, — проигрались, и хватит, дома продолжим, если захочешь!

— Я требую наказания, — надуваю губки, когда он отходит.

— И чего ты хочешь? — Кир натягивает пиджак, и запихивает галстук в карман.

— Пойдёшь со мной на УЗИ, — решаю я.

— Зачем? Мы же вроде уже выяснили, пацан у нас будет!

— Не мы выяснили, а я одна, а хочу с тобой!

— А это не вредно столько УЗИ делать? — делает попытку избежать наказания.