Книга Развод. Семейная тайна, страница 97 – Луиза Анри

Она наклонилась, подняла письмо. Прочла еще раз. Не целиком. Отрывки. Те, что резали глубже всего. Признание вины. Восхищение ее силой. Просьбу о шансе… не на прощение, а на доказательство. "Я буду ждать. Вечность."

Потом подняла фотографию. Они. Молодые, беспечные, безумно влюбленные. Казалось, это было в другой жизни. С другими людьми.

Она сидела так долго. С письмом в руках. С фотографией на коленях. Смотря в пустоту, но видя прошлое, настоящее и… возможное будущее. Шок постепенно сменялся глубочайшей, всепоглощающей думой.

Что делать? Проигнорировать? Сжечь письмо? Продолжать жить как прежде, в своей крепости, за стенами из работы и заботы о Лии? Или… Или дать этому шансу… шанс?

Она не знала ответа. Еще не знала. Но письмо… это письмо нельзя было просто отложить в сторону. Оно требовало ответа. Серьезного. Взвешенного. Не импульсивного.

Она осторожно сложила лист, вложила обратно в конверт вместе с фотографией. Поднялась. Пошла не в спальню к Лие, а к окну в гостиной. Смотрела на заснеженный двор, на детей, катающихся с горки.

В ее глазах, еще влажных от слез, уже не было растерянности. Была глубокая, сосредоточенная серьезность. Гордей сделал свой шаг. Теперь ей предстояло сделать свой. Самый важный шаг за последние полтора года.

Она сжала конверт в руке. "Я буду ждать. Вечность."

Ждать он, может, и будет. Но ее ответ не заставит себя ждать вечность. Она решит. Скоро. Потому что такую правду, брошенную к ее ногам, нельзя оставлять без ответа.

Солнечный луч, упрямо пробивавшийся сквозь занавеску, упал прямо на лицо Аси. Она моргнула, ощущая песок под веками и странную тяжесть во всем теле. Не физическую — ту, что приходит после долгой работы или бессонной ночи с ребенком. Это была тяжесть душевная, свинцовая, давящая на грудь. Прошлой ночи не было. Был бесконечный коридор мыслей, мелькающих картин, жгучего стыда и… той ледяной, фактурной бумаги, лежащей сейчас под подушкой.

Конверт. Она снова сунула руку под подушку. Да, он был там. Реальный, осязаемый. Не сон.

Тихий кряхтящий звук из кроватки заставил Асю мгновенно насторожиться. Лия. Она осторожно поднялась. Малышка, завернутая в мягкий спальный мешок, возилась, морща носик, ее крошечные кулачки теребили край одеяла. Просыпалась. Ася подошла, нежно погладила теплую щечку. Глазки Лии открылись, большие, синие, еще мутные от сна. Увидев маму, она широко улыбнулась беззубым ртом и радостно залопотала что-то свое, младенческое. Этот доверчивый взгляд, эта беззащитная улыбка — контраст с бурей в душе Аси был почти невыносим. Его дочь.

Ася взяла Лию на руки, прижала к себе, вдохнув знакомый сладковатый запах детской кожи. Малышка уткнулась носиком в ее шею, успокаиваясь. Ася прошла на кухню, одной рукой укачивая дочь, другой автоматически ставя чайник. Руки все еще дрожали немного. Вчерашние слезы высохли, оставив после себя опустошение и острую, режущую ясность.

Она уложила проснувшуюся окончательно и требующую внимания Лию в шезлонг на кухне, дав ей яркую погремушку. Пока малышка с серьезным видом изучала игрушку, пытаясь донести ее до рта, Ася достала конверт. Не решаясь пока вытащить письмо, просто держала его в руках, ощущая вес, шероховатость бумаги, ту самую торжественную безликость, которая так испугала ее вчера. "Анастасие". Полное имя звучало теперь как приговор. Приговор прошлому, которое нагло ворвалось в ее настоящее, в ее крепость, выстроенную с таким трудом рядом с этим кряхтящим, доверчивым комочком.