Книга Плохиш для хорошей девочки, страница 107 – Алиса Селезнёва

— Я напишу Вам хорошие рекомендации. С такими Вас куда угодно возьмут. И если кто-то спросит, буду Вас советовать.

Анна Георгиевна не лукавила и не пускала пыль в глаза. Она говорила правду. Она хотела расстаться по-человечески. И по-человечески отблагодарить женщину за годы добросовестного труда.

Аля смотрела на хозяйку без злобы. Что творилось у неё в сердце на самом деле, она бы не показала ни за какие коврижки.

— Уходить надо вовремя. Агата давно выросла. Я и так сильно задержалась.

Анна Георгиевна согласилась с этим. Она уже мысленно подыскивала приходящую домработницу и первое время собиралась заказывать еду на вынос, а позже просить готовить Вадима. Впрочем, когда Алевтина Михайловна ушла, ей почудился в её словах совсем другой смысл: «Нельзя оставаться там, где тебя терпеть не могут».

В своей комнате Агата стояла у окна. Аля, полностью собранная, робко постучалась в дверь, но вошла без разрешения.

— Если ты прискакала поболтать о Дане, то не трудись. Я и так слышала весь ваш разговор.

Аля вздохнула, но осталась стоять за спиной воспитанницы.

— Ну, и хорошо, если слышала. Его новый номер я положила в твой учебник по биологии.

— Всё сказала?

— Всё.

— Тогда прощай.

— Прощай, Шумелка. Надеюсь, у тебя всё сложится.

— Я не Шумелка. Моё имя – Агата. Ты даже этого запомнить не смогла.

Аля тихонько вышла за дверь. Агата видела в окно её прямую, как струна, спину. Вместе с этой женщиной уходила целая эпоха. Вместе с этой женщиной уходило Агатино детство.

Через пять дней после ухода Али Агата обрезала волосы. Те выпадали клочьями и, в конце концов, засорили слив в ванной. Вадим молчал. Анна Георгиевна тихонько материлась, и в какой-то момент умладшей Наумовой сдали нервы. Она взяла в руки ножницы и срезала всего одну прядь. Ту, что прилегала ко лбу. Хотела сделать чёлку, но не смогла вовремя остановиться. Песочно-русые пряди усыпали весь ковёр в спальне, а сама Агата стала похожей на чижика.

Анна Георгиевна ругалась уже не тихонечко. Анна Георгиевна ругалась в голос. «Волосы-то тебе что плохого сделали?» – кричала она, собирая рассыпанное по полу в пакет из-под мусора. Наумова старшая ждала, что это катавасия с самоизоляцией и карантином вот-вот закончится, и она сводит дочь к трихологу. Агата считала по-другому. Идея подстричься как можно короче была своеобразной местью Данилу. Он говорил, что ему нравятся её волосы и просил никогда их не обрезать. Очередная ложь. Агата теперь не верила ни единому его слову.

Ванная перестала засоряться. На расчёске больше не было клочьев, и Агате как будто стало легче. «Теперь я похожа на чучело, да? – спрашивала она у матери, которая пыталась хоть как-то привести её голову в порядок. Анна Георгиевна только хмурилась да поджимала губы. Агата даже не морщилась. И чувствовала почти равнодушие. Когда-то она хотела быть красивой. Наряжалась в платья. Надевала туфли на высоком каблуке. Скандалила из-за того, что мать не разрешала ей краситься. Сейчас она была готова завернуться в драную наволочку и пойти на улицу прямо так. Без Данила всё потеряло смысл. Без Данила всё стало тусклым и безжизненным.

Самоизоляция никак не заканчивалась. Сначала её продлили до конца апреля, затем на все майские праздники, а потом растянули и на июнь тоже. Анна Георгиевна ежедневно проверяла статистику заболевших и громко критиковала правительство. «Такими темпами мы вымрем не от болезни, а от голода», – сокрушалась она. Вадим молчал. Его престарелая мать скончалась вместе со своей сестрой в первых числах лета, и в «Дикую чайку» в этом году он собирался ехать только в компании сына.