Книга Никто, кроме тебя, страница 23 – Алиса Селезнёва

Бабушка, раскрыв объятия, встретила меня на площадке между квартирами, и там же мой нос уловил потрясающие запахи запечённых в духовке курицы, картошки и так любимого мною разборника. Не прошло и пяти минут, как я уже сидела в тёплой кухне и, попивая чай с малиной, вовсю разглядывала бабушку. Нет, за те полтора месяца, что мы не виделись, она ничуть не изменилась. Ни пополнела, ни постарела, ни прибавила морщин или седых волос. Она была точно такой же, как и в конце сентября.

Вообще я бы никогда не назвала свою бабушку старой. Ей только в прошлом году исполнилось шестьдесят три. Роста мы с ней одинакового, сто шестьдесят четыре сантиметра, комплекцией тоже почти не отличаемся. Средние: не худые и не толстые. Правда, у меня глаза серые – папины, а у неё, как у мамы – синие-синие, точно васильки в поле.

Мама среди нас троих, пожалуй, самая красивая. Красивая даже сейчас, в тридцать девять, и абсолютно не выглядящая на свой возраст. У неё тонкие, будто высеченные из мрамора черты лица, ровная белая кожа, аккуратный чуть вздёрнутый нос и чётко очерченные бледно-розовые губы. Мама худая, настолько худая, что от меня и половины не будет. Сколько я себя помню, она всегда была такой. Ела мало, курила много и постоянно изводила себя физическими упражнениями.

Много лет назад, ещё в школе, мама хотела быть не то певицей, не то актрисой. И вроде как у неё даже получилось поступить в институт культуры, но там она встретила моего отца и забеременела. Видимо, эта беременность и отклонила её жизнь от положенного курса и привела туда, где она находилась теперь. Ни певицей, ни актрисой мама так и не стала. Работала то там, то сям и, в конце концов, остановилась на обычной профессии парикмахера. Теперь она ежемесячно красит свои волосы в белый, а бабушкины − в каштановый, хотя я и не совсем понимаю зачем. У мамы и без того от природы очень красивый светло-русый оттенок, да и седина вроде как пока не вышла…

— Ну как дела, Света-конфета? – Бабушка отрезала мне новый кусок разборника и положила на блюдце к недоеденному старому.

Я пожала плечами.

— Как обычно. Ничего нового. Учёба, задания, контрольные, Николай Андреевич.

— С хозяином квартиры нормально уживаетесь?

Я кивнула и сделала большой глоток из кружки. Чай был насыщенного янтарного оттенка и приятно согревал после холодной улицы.

Мама вышла из комнаты только минут через пятнадцать, привычно тонкая, словно веретено, и бледная точно смерть. За последние полтора месяца мы не говорили ни разу: ни по телефону, ни с помощью сообщений, и я опять схватилась за кружку лишь бы не смотреть ей в глаза и, желая оттянуть момент начала разговора как можно дальше.

— Как учёба? – спросила она, наливая себе чай, и я заметила, насколько огрубел её голос за те шесть недель, что мы не виделись.

— Хорошо.

— У тебя всегда хорошо, – отрезала она, – а потом без стипендии оказываешься.

В груди начал закипать гнев, и я схватилась за кусок разборника, как за спасательный круг.

— У нас было-то всего две сессии, и первую я сдала на «хорошо» и «отлично», а во вторую с одним-единственным билетом не повезло.

— Учить надо лучше, тогда с везением проблем не будет.

Поставив чашку на стол, мама села напротив меня. Я отвернулась, разглядывая дождевые тучи за окном. В кухне звенела тишина, и бабушка прикладывала максимум усилий, чтобы наша с мамой словесная перепалка не превратилась в очередной громкий скандал.