Онлайн книга «Душа»
|
— Не видел. — Я тебе покажу сейчас. – И Костя полез в карман за своим новым айфоном. – Они считают наказание слишком суровым. Ты погляди, сволочи какие. — Не хочу. Ромка почти со злостью отодвинул Костин телефон и, встав со стула, демонстративно занял соседний у входа. Вид у моего мужа был уставший и измученный. — А я говорю: надо. Посмотришь, и тебе сразу полегчает. — А я сказал: не хочу, – Ромка повысил голос и натянул куртку. Костя рыкнул и пренебрежительно засунул телефон в карман, предварительно стряхнув с брюк несуществующие пылинки. — Ну, как знаешь, братан, – обиженным тоном проговорил он. – Передумаешь – звони, ну или хотя бы вечерний выпуск новостей глянь. Там про тебя наверняка скажут. — Ты знаешь, что это отец Алишерова «скорую» вызвал? — И что из этого? Любой мог, просто у этого мужика телефон ближе всех лежал. Или ты пожалел его? — Чего мне жалеть? — Ну не знаю. Говорят: мать в конце пришла. Белугой ревела, разве, что по полу не каталась. Может, поэтому тебя и разжалобило. — Меня не разжалобило. — Точно, нет? Ромка откинул назад чёлку и задумчиво потёр лоб. — Иди домой. На ночь тут нас никто не оставит. Громко выругавшись, Костя поплёлся к выходу, но у дверей задержался, как будто из вредности: — Когда твой тесть выкарабкается, он тебе ещё спасибо скажет. И это я не только про искусственное дыхание говорю, но и про ушлёпка этого. Дверь со скрипом вошла в проём. Ромка натянул капюшон и прижался головой к стене. — Если выкарабкается… * * * Но опасения Ромки не подтвердились. Папа выкарабкался. Правда, на это потребовались долгие десять недель. Сначала реанимация, потом палата интенсивной терапии, лекарства, капельницы, медсёстры, куча проводов и пикающих аппаратов, подключённых к его груди. Диета, процедуры и ежедневные приходы Ромки. Сначала не в палату, а в регистратуру, беседы с врачом, оценка шансов, вздохи, разочарования, недоверие: «Почему вчера было хорошо, а сегодня опять плохо?». Извинения: «Появился хватательный рефлекс. Он узнал меня». И так по кругу. Первое время я не заходила к папе. Боялась. Врачи строго-настрого запрещали его навещать кому бы то ни было: «Бактерии, стресс, он слишком слаб». Я подчинялась, хотя и понимала, что не могу навредить. Я всего лишь призрак. Призраки не разносят инфекцию, а значит, я не сделаю папе ничего плохого. Но, если уж говорить начистоту, меня сдерживали не только предостережения врачей. Было кое-что посерьёзнее. Что-то внутреннее. Стыд. Чувство вины. И что-то среднее между ними. Папа остался. Вернулся в своё тело ради меня. Отказался от света и мамы, потому что я попросила его приглядеть за Ромкой. Но правильно ли я поступила? Имела ли право требовать такое? Уйдя в свет, он бы нашёл покой, а здесь опять будет мучиться. Ссориться с Ромкой, когда поправится, переживать из-за всей этой шумихи вокруг Тимура. А вдруг кислородное голодание в пять с половиной минут внесло в его мозг необратимые изменения? Сможет ли он теперь размышлять над прочитанным, вспомнит ли лица коллег по работе? Не сделала ли я хуже, заставив его жить дальше. В отличие от меня папа увидел свет сразу, выходит, на земле его больше ничего не держало… Порой эти мысли сводили меня с ума, и мне хотелось, точно страусу, засунуть голову в песок и больше ничего не делать. Я ненавидела себя за свой эгоизм. Ненавидела до того самого дня… До девятого января две тысячи одиннадцатого года. |