Книга Цена развода. Я не отдам вам сына, страница 44 – Оксана Барских

— Спокойной ночи, Сонь.

Он разворачивается и идет к лифту, а я вдруг кое-что вспоминаю.

— Гордей!

— Да? — смотрит он вдруг с надеждой, а мне неловко даже продолжать, но я не могу.

— Ты не мог бы в выходные взять Диму к себе? Мне нужно уехать по делам и навестить бабушку с дедушкой, а долгая дорога его вымотает, и я не смогу решить кое-какие вопросы, если возьму его с собой.

— Да, конечно.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, отчего-то думаю, что на пороге увижу Гордея, но в нашем общении, на удивление, ничего не меняется, и я расслабляюсь и в выходные спокойно собираю вещи Димы и отпускаю его с отцом. Тот настолько счастлив, что мне даже становится немного обидно, но сына при этом понимаю. Димка — живчик, и Гордею с ним легче управиться.

Я же впервые за три года хочу забрать кое-какие вещи из камеры хранения, которые мы оставили в старом городе с мамой, когда поспешно уезжали в прошлый раз.

Теперь у меня есть, куда их поставить, а я больше не желаю, чтобы хоть что-то в моей жизни оставалось нерешенным.

Пианино, которое так любила мама, мы взять с собой не могли, так что сейчас я договариваюсь о его доставке с небывалым удовольствием.

После я еду на вокзал, чтобы купить билет до деревни, в которой не была целый год, а когда иду на перрон, меня вдруг окликают.

— София? София Орлова?

Мне настолько непривычно слышать эту фамилию применительно к себе, что я не сразу понимаю, что это обращаются ко мне.

А когда оборачиваюсь, вижу вдруг какую-то женщину, чье лицо мне кажется знакомым, но я никак не могу вспомнить, кто это.

Она выглядит лет на сорок, с усталым лицом и кругами под глазами, а одета и вовсе в какое-то старое тряпье. Таких в моем окружении отродясь не водилось.

— Не узнаешь меня? Я Анна. Анна Ржевская. Была когда-то секретаршей твоего мужа.

— Не узнаешь меня? Я Анна. Анна Ржевская. Была когда-то секретаршей твоего мужа.

Утверждение незнакомки вызывает во мне диссонанс. Я помню бывшую секретаршу мужа роковой красоткой с тонкой талией и длинными ногами, а сейчас передо мной стоит женщина, едва ли не старше меня, и вид ее далек от ухоженности.

На ней был выцветший, явно много раз стиранный и линялый халат, когда-то, вероятно, ярко-синего цвета, но теперь превратившийся в нечто невыразительное и бесформенное. Края халата были обтрепанными и местами даже порванными, а пуговицы не совпадали по цвету и размеру, как будто пришиты наспех и из того, что нашлось под рукой.

Под халатом виднелась старая, растянутая футболка с потертым рисунком, который уже почти стерся, и серая юбка, по краям покрытая пятнами и замятиями. Юбка была слишком короткой для ее роста, что выдавало ее неподходящий размер, и висела на ней мешком, подчеркивая худобу.

На ногах у нее были стоптанные, потускневшие кеды, видавшие множество лет и сменившие не одного владельца. Их подошвы были протерты до дыр, а шнурки — рваные и неравномерно затянутые. Носки, выглядывающие из-под кед, имели несколько заметных дырок, через которые виднелись ее пальцы.

Все ее внешность — от потрепанной одежды до уставшего взгляда — говорила о тяжелых испытаниях и нужде, с которыми ей приходилось сталкиваться ежедневно.

— Анна Ржевская? — бормочу я неверяще и осматриваю ее с головы до ног снова.