Книга Патруль 7, страница 111 – Макс Гудвин

Остров Ратманова приближался. Я видел целое здание — серое, бетонное, с квадратными окнами, в которых не горел свет. И мачту с антеннами — высокую, металлическую, уходящую в небо.

— Тиммейт, сколько до границы?

— Ты уже на ней, Медоед. Поздравляю. Ты снова в российских водах.

Я выдохнул. Не верилось. После всего — после Америки, после погонь, после перестрелок, после этой бесконечной дороги — я снова был дома.

Обогнув остров с севера, я шёл дальше. Берег Чукотки показался через час — чёрная полоса на горизонте, которая постепенно становилась всё толще и толще. Я направил лодку к ней, чувствуя, как силы покидают меня.

Мотор чихнул и заглох — и это когда до берега оставалось метров пятьдесят. Я выругался, взял вёсла и начал грести. Руки не слушались, пальцы не сгибались, но я грёб. Потому что выбора не было.

Наконец-то лодка ткнулась в почву. Я вывалился из неё, упал на колени и пригнулся к земле, касаясь её лбом.

— Поздравляю, Медоед, — сказал Тиммейт. — Ты в России.

— Спасибо, — прошептал я, зажигая файер и втыкая его в песок.

И через полчаса в темноте пролива зажёгся фонарик — жёлтый и мигающий. Что-то двигалось ко мне по воде.

Я сидел на борту лодки, глядя, как свет приближается. Дрожь била меня — то ли от холода, то ли от напряжения. Одежда, такое ощущение, промокла насквозь, но я не чувствовал ничего, кроме тупой, давящей усталости.

Мотор затих. Я увидел силуэт на воде — большую, квадратную «машину» с высокими бортами. Это был армейский катер. На борту не было опознавательных знаков — ни флага, ни номера. Только тёмно-зелёный борт, который сливался с ночной водой.

С катера спрыгнули двое.

Первый был коренастым, в чёрном тактическом костюме, с автоматом на груди и пистолетом на бедре. Лицо скрывала балаклава. Он держался чуть позади, прикрывая.

Второй шагнул вперёд. Этот был без балаклавы, с открытым, обветренным лицом. Лет сорока, короткая стрижка, седина на висках. На нём была простая камуфляжная куртка, на поясе — кобура с пистолетом. Никаких знаков различия, но я сразу понял: в этой группе он старший.

— Кузнецов? — спросил он, останавливаясь в двух шагах.

Я кивнул. Говорить не было сил.

— Пойдём, документы на базе покажешь! — произнёс он снова. — Там, благо, тепло.

Я кивнул и пошёл за ним, приподнявшись со всеми своими вещами. Ноги не слушались, каждый шаг давался с трудом, но я упрямо переставлял их — одну за другой. Я, войдя в воду, закинул вещи внутрь, и один из них подсадил меня, помогая забраться на катер.

— Кубик, принимай гостя, — бросил он, а сам пошёл крепить тросами резиновую лодку к катеру.

Молчаливый напарник в балаклаве протянул руку, дёрнул меня на борт. И я перевалился через него и сел на жёсткую скамью, прижимая к груди рюкзак. Кто-то из них накинул мне на плечи армейское одеяло. Тепло начало растекаться по телу медленно, будто нехотя.

И катер отчалил, ровно гудя моторами.

— Я Поляков Борис Сергеевич, а это Кубиков Анатолий. Нам два часа идти до бухты, — сказал Поляков, усаживаясь напротив. — Там пересядем. Документы российские в наличии?

— Должны быть, всё в сумках, — ответил я. Голос сел, слова выходили с хрипом. — Но на поляка Каспера Ковальского. Поляка из Чикаго — всё точно сохранилось.