Книга Мой сломленный феникс, страница 60 – Анна Одувалова

Я остаюсь одна в центре огромной, вдруг опустевшей комнаты. В ушах — оглушительный звон. В руках я сжимаю ручку дорогого пакета. Щёки горят от стыда и ярости, но где-то глубоко внутри, под всеми этими бурями, шевелится что-то тёплое и щемящее.

Я медленно разжимаю пальцы и смотрю на пакет. Потом на деньги. Потом на захлопнувшуюся дверь. Возмущение ещё клокочет во мне, но его основа уже дала трещину. Возможно, Энджел и правда не хотел меня обидеть, просто живёт в другом мире. Где пакет брендовых шмоток равняется чашке кофе.

Я заглядываю внутрь пакета. Там лежат простые, качественные вещи: мягкое серое худи, простые чёрные джинсы, белая футболка из плотного хлопка. Ничего вычурного. Ничего, что кричало бы о цене. Это не роскошь. Это… практичность. Забота.

Возможно, вещи я всё же приму, но вот деньги — определённо нет.

Открываю магфон, изучаю список контактов и набираю номер Ника. Не уверена, что поступаю правильно, но попросить забрать меня отсюда того, кого я считаю почти другом, мне кажется более правильным, чем заночевать в студии «Ангелов» или взять деньги Энджела. Хотя я бы предпочла никого не напрягать своими проблемами. К сожалению, такой возможности у меня пока нет.

Ник отвечает сразу же, мне даже не приходится ждать, когда пройдут несколько гудков. Он словно ждал меня.

— Мона? Все в порядке? — обеспокоенно спрашивает он.

— Привет. — Голос срывается. — Извини, что снова беспокою… Не мог бы ты… меня забрать? Я оказалась довольно далеко от дома. Энджел позвал меня в проект, мы репетировали… И он даже оставил мне деньги на такси, но… — Голос срывается. — Ник, я не хочу брать его деньги. Это кажется мне унизительным и неправильным… Не то чтобы мне казалось правильным дергать тебя, но…

Он не дает мне закончить мой оправдательный монолог, просто сдержанно отвечает:

— Конечно. Буду через двадцать минут. Не переживай.

Эта его готовность помочь без лишних слов и условий согревает изнутри, вызывая новую волну стыда. Но глупо тратить время на угрызения. Я уже позвонила, и он уже едет.

Беру пакет с вещами. Одежду я, пожалуй, оставлю. Выбросить ее действительно было бы глупо. А вот деньги… Я оставляю купюры на том же месте, где Энджел их положил.

Перед уходом заглядываю в аппаратную — пусто. Прохожу дальше, к выходу. В небольшом офисе сидит Милани, что-то печатающая за компьютером.

— Я ухожу, — говорю тихо. — Спасибо за все.

Она поднимает на меня усталые, но добрые глаза.

— До свидания, Мона. Удачи.

Больше никого не видно. Энджел исчез. Эта мысль вызывает странную, свинцовую тяжесть в груди. Но я уверена: мы еще встретимся. Этот парень не из тех, кто смешивает личное и работу.

Спускаясь в лифте, наконец остаюсь наедине с собой. И тут накатывает. Правильно ли я поступила? Я снова все испортила. Он пытался помочь, а я устроила истерику, оскорбила его, назвала все это подачкой и выпендрежем. Возможно, стоило быть проще? Но мои чувства к Энджелу так неоднозначны, что и веду я себя соответствующе.

Во мне смешалось абсолютное, инстинктивное неприятие его как личности — его наглости, его уверенности, его привычки все решать за других. Но при этом — болезненная, необъяснимая тяга к нему как к творцу.

В студии, когда наши голоса сливались, я чувствовала такое единение душ, какого не испытывала никогда ни с кем. Он понимает музыку так, как понимаю ее я. Он слышит меня сквозь ноты. И, черт возьми, невозможно отрицать его физическую привлекательность. Каждое его движение, каждый взгляд из-под маски, каждый случайный вздох — все это будто раскаленным железом отпечатывается во мне. Эта смесь отторжения и влечения сводит с ума еще и потому, что я не понимаю, что меня заводит: голос и сценический образ или человек, который так тщательно прячет настоящего себя под маской. И эта маска — не только всполохи пламени на лице, но и его жесты, поведение, роль, которую он играет. Кажется, что внутри Энджел другой, а какой именно — я никогда не узнаю. Он не позволит. Не зря «Ангелы» так тщательно скрывают свои лица и реальные сущности.