Книга Мой сломленный феникс, страница 82 – Анна Одувалова

— Ты права.

Я замираю, сжимая ремень сумки. Эти два слова звучат громче любого крика.

— Я отнял у тебя право решать, зная всю правду, — продолжает он. Его голос ровный, но в нем слышна усталость, тяжесть прожитых в обмане дней. — Я думал, что так защищаю. И тебя, и себя. Но да, я думал только о себе и своем удобстве.

Парень делает паузу. В коридоре так тихо, что слышно гудение лифтовых механизмов где-то в шахте.

— Прости меня, Мона.

Эти слова, казалось бы, те самые, которых я, возможно, ждала. Но сейчас они висят в воздухе. Я смотрю на него — на знакомые руки, на ту самую линию губ, на глаза, в которых я когда-то видела дом. И не нахожу там ответа на главный вопрос.

— Я до сих пор не понимаю, — говорю я тихо, и мой голос звучит не как обвинение, а как констатация печального факта. — Кто ты? Тот, кто готовил мне завтрак и слушал мои безумные истории о студии? Или тот, кто стоял за пультом и требовал идеального звука? Где заканчивается один и начинается другой? Или… — Я замолкаю, подбирая слова. — Или ты всегда был только Энджелом, а Ник… Ник был просто удобной ролью? А, может быть… ты кто-то третий?

Он молчит. И в его молчании — весь ответ. Эти две личности срослись в нем так тесно, что уже не отделить одно от другого.

Мне вдруг становится до тошноты жаль его. Жаль нас обоих. Жаль ту любовь, что оказалась заложницей его славы и его страхов.

— Мне нужно идти, — говорю я, нажимая кнопку вызова лифта.

— Мона… — Он делает неуверенный шаг вперед.

Я поднимаю руку, останавливая его.

— Нет. Все сказано. Ты получил свой ответ на сцене. И я получила свой — здесь.

Я захожу в лифт не оборачиваясь. Он следует за мной, но молчит.

Когда двери смыкаются, я наконец вижу его отражение в полированной стали. Он все так же стоит там, одинокий и раздвоенный, застрявший между двумя своими «я». И я понимаю, что простить его, может быть, когда-нибудь и смогу. Но доверять… Доверять тому, кто сам не знает, кто он… уже нет.

Музыка останется. А все остальное… Все остальное придется оставить здесь, в этом тихом коридоре.

Я бреду по ночному Горскейру после репетиции. Вокруг кипит жизнь. Неон баров режет глаза, из открытых дверей доносятся обрывки песен. Люди смеются, целуются, торопятся куда-то. И я, проходя сквозь этот поток, ловлю себя на мысли: мне относительно хорошо. Лучше, чем было несколько дней до этого момента.

Обида все еще сидит внутри, но она не душит. Я даже отчасти понимаю Ника, который не открылся передо мной. Хотя мне все еще больно оттого, что он недостаточно доверял мне, чтобы рассказать про свою тайну.

Сворачиваю в свой переулок, это короткий путь домой. Здесь темнее, фонари горят через один, отбрасывая островки света и провалы тени. Ключи уже в руке, холодят ладонь. И тогда на краю зрения замечаю движение. Чья-то тень входит в переулок следом за мной. Шаг в такт моему. Я замедляюсь, притворяясь, что копаюсь в сумке, — шаги сзади тоже сбавляют ход.

По спине пробегает холодок. Я останавливаюсь и резко оборачиваюсь, понимая, что убежать в любом случае не успею.

Мужчина стоит под фонарем, в десяти шагах. Свет падает сверху, обрисовывает скулы, прячет глаза.

Ник. В своем обычном образе — темное худи, капюшон, надвинутый на глаза и скрывающий огненные волосы, и руки, спрятанные в карманы спортивных штанов.