Книга Явление прекрасной N, страница 14 – Евгения Райнеш

— Что-то я очкую, — хрипло выдохнул Мика.

Он всегда говорил где-то услышанными фразами, потому что своих у него не хватало.

Гордей почувствовал, что у него тоже как-то противно и мелко дрожат колени.

— Это просто кабак, — сказал он, разозлившись. И на попугая Мику, и на свой страх. — Там есть свет, музыка и люди.

И тут все действительно услышали музыку. Какой-то старинный джаз. Свою тему вели в нём человеческие голоса, гул был тягучий, нескладный и пьяный. Он одновременно и вплетался в ритм, и вносил в мелодию диссонанс.

— И бухло, — кивнул успокоившийся Мика, расслышав хмельной гул.

— Кто-то его купил, — удивлённо сказал Эд. — Нашёлся смельчак, который купил «Лаки».

Гордей кивнул:

— Кто-то очень романтичный.

— Скорее, отмороженный, — буркнул Мика.

— Я пытался выразиться деликатно, — ответил Гордей. — И — да, раз ты не понял, объясню: это был сарказм.

Он пошёл вперёд. Хотелось побыстрее выяснить, кто зажёг свет в «Лаки». Это знание должно закрыть старинный гештальт. Новый хозяин бара, сам того не зная, поставил точку в давней и тяжёлой истории.

Гордей толкнул входную дверь, она сразу отворилась. Лара успела переделать часть здания под паб — небольшое пространство с барной стойкой и пятью столиками. Главный зал, где проводились диско- и прочие вечеринки, она собиралась, но не успела перестроить под спальные номера. Лара хотела быть хозяйкой небольшого, респектабельного отеля, хотя Гордей уже тогда сомневался в успехе этого предприятия.

Имидж «Лаки»… Он был настолько не тот, что ещё трём поколениям Эльман пришлось бы содержать в этом здании сиротский приют. Причём ежемесячно окропляя его святой водой, чтобы не только люди, но и высшие силы забыли о скандалах и разборках, неизменно сопровождающих подобные места.

Потенциальный паб неожиданно оказался безлюдным. Человеческие голоса явно раздавались не отсюда. Кресла, перевёрнутые на столы, закрытые большими пыльными тряпками. Кое-где тряпки съехали, из-под них торчали не менее пыльные столешницы. Тусклые лампы под потолком не давали достаточно света, чтобы рассмотреть углы, но Гордей был уверен, что там, в темноте, свисают чёрные клочья паутины.

Только барная стойка имела более-менее подобающий вид. Тонкие фужеры загадочно мерцали на полупустых полках буфета, на стойке толпились раскрытые ящики, скромно бликуя планкетками дорогих бутылок и звонкой прозрачностью стекла.

А в глубине стойки, спиной ко входу, словно обрисованный тонкой кистью, выступал из приглушённого света силуэт.

— Мы ещё не открылись… — сказала девушка.

Она повернулась. И осеклась, разглядев троицу, столпившуюся на пороге.

— Твою мать… — прохрипел Мика.

Прошло много, очень много лет, но у всех разом так знакомо, сладко-горько заныло сердце, что сомнений не оставалось.

— Боже мой! Мальчики! Сколько лет!

Это была Нира Эльман.

Признанная погибшей восемнадцать лет назад.

Всё началось очень плохо, а закончилось и вовсе отвратительно. С утра, после недели столь ожидаемой задержки, она обнаружила кровавое пятно на пижамных штанах, потом на плите убежало молоко, а закончилось всё тем, что Гордей не пришёл после смены домой. Он позвонил и сухо сказал: медиков не хватает, придётся задержаться на вторые сутки.