Книга Прах херувимов, страница 37 – Евгения Райнеш

Мара с наслаждением выпила всю прохладную воду и с сожалением вернулась в душный вагон. На её месте восседал незнакомец. Он растерянно оглядывался в безлюдном купе, заполненном вещами.

Посмотрев на красивое, хотя немного усталое и напряженное лицо, Мара почему-то подумала: «Ну, вот теперь все собрались». И удивилась тут же своим мыслям. Хотя бы тому, что одно место из шести в отсеке — купе плюс боковушка — всё ещё оставалось свободным.

— У вас какая полка?

— Верхняя, — сказал новый попутчик.

В вагон, не торопясь, зашли остальные, потихоньку утрамбовывались, принимая во внимание новые обстоятельства. Поезд тронулся.

Нового пассажира звали Валентин. Пока все раскладывали и припасённую ещё дома снедь, и купленные тут же на перроне пирожки, баранки, круглые груши, он, не отрываясь, смотрел на руки Дани, разукрашенные во все цвета радуги жизнерадостными змеями-татуировками.

Наглый рыжий, заметив его взгляд, отложил в сторону круг краковской колбасы и протянул обе руки к окну, демонстрируя татушки.

— Нравится? — засмеялся он, явно любуясь и окружающим миром, и собой в нём.

Валентин кивнул.

— Я давно хочу себе что-нибудь наколоть, но всё не решаюсь. Честно говоря, побаиваюсь.

При слове «наколоть» Рината заметно передёрнуло. Он побледнел и быстро произнёс:

— А зачем вообще?

Даня пожал плечами.

— Если задаёте такой вопрос, значит, вам не нужно. Это чувство приходит изнутри. Вот нужно и всё. Объяснить я всё равно не смогу.

Попутчики занялись едой. Протягивали друг другу куски и ломти, предлагали попробовать. Совместный обед сплотил небольшую компанию.

Потом незаметно расползлись по своим полках, и плотный глубокий сон накрыл первый отсек в вагоне номер тринадцать. Никто не ходил мимо спящей пятёрки, не тревожил. И даже проводник словно испарился из вагона.

Когда Мара открыла глаза, выдираясь из этого глубокого душного сна, было уже темно. Несмотря на ночной полумрак, за окнами поезда происходила какая-то суета. Полустанок жил, дышал и перекрикивался визгливыми женскими голосами.

— Огурчики, огурчики на бутерброды, свежие, не горькие, хрустящие огурчики, — кричал полустанок.

Ещё не решив, нужны ли ей огурчики, Мара выглянула в окно. Голоса удалялись. В призрачном свете станционных фонарей торопливо семенила отставшая от остальных фигурка. Неопределённого возраста женщина в длинной фиолетовой футболке и игривой шляпе с широкими полями. Поезд чуть скрипнул и поплыл в ночи, медленно покидая огуречный полустанок.

— Что? Всё? Они уже всё? — донеслось до Мары, и тут же поплыло вместе с полустанком в прошлое. — Некогда мне было шуметь, девочки, а они уже всё.

И это удаляющееся «всё» так горько прозвучало в ночи, так зловеще! Только что «всё» дарило надежду, но поезд разогнался, неумолимо пошёл в «уже всё», оставляя в прошлом то, что ты не успел. Поезд не ждёт опоздавших пусть и по очень уважительной причине, у него своё расписание.

Когда за окнами пропали пристанционные редкие огни и начал густеть лес, в вагон, шумно дыша, ввалился человек. Черноглазый, с характерным орлиным носом. Даже издалека чувствовалась его плотно сбитая энергетика. Отдышавшись, он присел на свободное место рядом с Валентином. Когда же чуть огляделся, закинул свою большую спортивную сумку на багажную полку.