Книга Прах херувимов, страница 95 – Евгения Райнеш

Старушка кивнула парню на одно из креслиц, быстро налила густой ароматный кофе из кофейника в чистую чашку, которая словно поджидала Ларика, сама села напротив. Всё это в полном молчании, с лёгкой, задумчивой улыбкой на губах. Он понимал, что прямо сейчас поступит очень невоспитанно, поэтому виновато потупился. И тут же вцепился зубами в булочку. А затем сделал большой глоток божественного напитка из симпатичной чашечки.

— Ты Илларион? — вдруг спросила старушка, несколько минут до этого с любовью наблюдая, подперев ладонью щеку, как Ларик насыщается. Вернее, перекусывает.

Голос у неё был медовый, сладкий. Но от неожиданности Ларик чуть не подавился.

— Ну, да. Илларион я.

— Так и будем знакомы. Я — Аграфья Тимофеевна. Не Аграфена только, ладно? И не Агафья, хорошо? Аграфья я, от слова граф.

Ларик, все ещё ничего не понимая, тупо кивнул. Конечно, ему было совершенно без разницы, как точно зовут добрую старушку, накормившую его и напоившую вкусным горячим кофе. Но, преисполненный благодарности, он не мог оставить без ответа старушкино радушие.

— Спасибо вам, Аграфена, — попытался выразить всю свою признательность, но она тут же мягко перебила его.

— Ну вот! Я же просила. Только что просила: Аграфья я.

— Аграфья Тимофеевна, спасибо вам! — поправился Ларик, смутившись.

— Так я, вроде, родственница тебе выхожу. В смысле, получаюсь тёткой. Вот так-то…

Она посмотрела на Ларика почему-то с победным видом.

— Сестра я троюродная этому башибузуку.

Аграфья кивнула в сторону отцовского дома. Её тон не оставлял сомнений: действия брата она не одобряет. Но тут же тётка как-то очень славно улыбнулась, и сеть мягких чистых морщин пробежала по её лицу. Ларик с удивлением подумал, что первый раз в жизни видит человека, которому так идут морщины. И старость вообще. Аграфье Тимофеевне шла старость.

— Вы слышали, как он меня… — Ларик осёкся и сглотнул горький ком, вдруг ставший поперёк горла.

Агафья, ой, извините, Аграфья, кивнула. Понимающе и ласково. Что-то в ней было от мамы. Всепонимание и предварительное всепрощение. Как-то так. И Ларика прорвало. Все годы отцовской ненависти вдруг подкатили разом, поплескались в носоглотке бурлящим потоком и вырвались во вне. Ларик заплакал, размазывая по лицу горькие слезы грязными кулаками. Как в детстве.

— За что? За что он меня так ненавидит? И не говорит за что. Он вообще разговаривать не хочет.

— Поплачь, поплачь, Илларион, — Аграфья не сдвинулась с места, ласкала только словами, оглаживала, успокаивала.

Вместе со слезами и её голосом уходила с души тяжесть.

— Напуган он. На всю жизнь напуган. Дело-то странное случилось много лет назад.

Ларик тут же затих. То ли выплакал уже всё разом и устыдился своего порыва, то ли боялся упустить хоть слово из того, что собирается сказать ему вдруг обретённая родственница.

— Такое вот дело, — охнула Аграфья, тут же ловко подливая в чашку Ларика ещё кофе. — Женились они с Анной по большой любви. Он её на руках носил, подарками заваливал, на работе убивался, только чтобы любимая жена ни в чем нужды не испытывала. Редко в наших краях заботу такую кто видел. Завидовали, наверное, люди, кто-то сглазил.

— Кто⁈ — спросил Ларик, подавшись вперёд. — Зачем⁈

— Да разве же кто признается? Народ у нас такой, в глаза улыбаются, а за спиной фиги крутят. Кому-то счастье твоих родителей поперёк горла стало. Долгожданный сынок у них родился, радости полный дом! А потом — раз, полиомиелит…