Книга Метла, страница 26 – Евгения Райнеш

Соня, нервно оглядывалась на дверь, но с удовольствием вылезла из мокрых, холодных и грязных тряпок. Постояла несколько секунд, завернувшись в полотенце. От неожиданной пушистости и мягкой теплоты вдруг, как раньше, навернулись слезы на глаза. Она мужественно справилась с неожиданным приступом сентиментальности и быстро натянула большой, но удобный спортивный костюм. Наугад, без зеркала, попыталась что-то сделать с причёской. В этот момент, стукнув в дверь два раза, зашёл хозяин дома с пузатым чайником.

— Ох, прости, не додумался, — успел сразу же заметить Сонины попытки привести себя в порядок. — Тебе же, наверное, зеркало нужно.

— И мыло желательно, — обнаглела Соня, разглядывая грязные разводы на руках. Он понимающе кивнул.

Через полчаса блестящая чистотой и умиротворённая покоем Соня сидела за круглым столом и пила то, что хозяин дома называл чаем. С каждым глотком этого густого немного кислого, немного сладкого напитка в неё вливалось состояние блаженства.

— Что в этом чае? — спросила она Лешего и впервые в упор посмотрела на него.

Он улыбнулся и ничего не ответил. Только чуть качнул головой. И тут Соня сразу и вдруг поняла, почему он вызывает у неё ощущение поздней осени. В чёрной как смоль гриве волос элегантной россыпью блестели белые пряди. Словно островки снега, только что высыпавшегося на подмёрзшую землю. И взгляд у него был такой же — словно под заледеневшей сверху суровостью и насмешливостью, дышала, ожидая весны, тёплая, живая земля. Леший казался молодым — лет двадцать пять-тридцать, не больше, но взгляд этот говорил Соне, что он старше. Гораздо старше.

Она бросила быстрый взгляд на окно: ночь не кончалась. Длинная-предлинная ночь в чужом доме. Предметы наполнились особым смыслом, тёмным, тайным; тени от оранжевого абажура тихо качались, плыли на редких дуновениях ветра. И ещё тихий неясный полушелест-полушепот шуршал по комнате, придавая даже пустоте ощущение наполненности. Не было ничего лишнего, и в то же время не оставалось свободного пустого пространства.

— Это что шуршит, мыши? — пытаясь отыскать в этом раю хоть какие-нибудь порочащие его моменты, спросила завистливая Соня.

— Нет, мыши живут в саду. Это книги переговариваются между собой.

— Книги? Переговариваются?

— Тебе никогда не приходило в голову, что книгам, застоявшимся на полке, страшна не пыль, а невостребованность? Невозможность передать то, что они держат в себе. Они от этого болеют и даже могут умереть. Знаешь, бывает так, одно и то же произведение почему-то хорошо читается в одной книге. Сладко, вкусно. А возьмёшь другое издание, совсем другое ощущение. Так вот — одна книга живая, начитанная, а другая — мёртвая. Только буквы и страницы в ней остались. Оболочка. Я, конечно, не могу постоянно перечитывать свою библиотеку, вот мои книги и нашли выход из ситуации. Я уже привык к этому круглосуточному бормотанию, даже и не представляю, как бы жил без него... У меня вещи воспитанные, но не запуганные. Они меня не боятся, но ничего лишнего себе не позволяют.

Вещи загудели одобрительно, и кресло робко погладило руку Сони своим подручником. Она с ответной нежностью провела рукой по мягкой накидке, и кресло уютно замурлыкало.

— А я… — сказала вдруг Соня. — Получается, что я — именно такая оболочка, в которой остались только буквы и страницы. Наверное, меня давно не хотели прочитать. Поэтому дух и выветрился. Никаких талантов во мне не осталось, никаких надежд. Ничего интересного.