Книга Лагерь, который убивает, страница 37 – Валерий Шарапов

Дед, посопев носом — а он был большой, в красных жилках, из-под него топорщились густые усы, — приказал:

— Прошу в тамбур. Продолжим.

Колька подумал, что, если бы его так «пригласили» — тотчас пошли бы по известному адресу, а худосочный ничего, кивнул, встал, пошел. «Ну и дураки», — решил парень. Некоторое время он еще смотрел в окно, но там ничего интересного не показывали — то лес, то дороги восстанавливают. И тут еще потянуло из тамбура таким вкусным духом, что рот налился слюной и страсть как курнуть захотелось.

В тамбуре клубился этот вкусный дым, а выпускал его из трубки усатый старик, продолжая бушевать. Увидев Кольку снова, он так засопел в мундштук, что посыпались искры и заскакали по полу. Худосочный, аккуратно затаптывая их, заметил:

— Ваша трубка погасла. — И это бытовое, в целом верное наблюдение старика взорвало совершенно, он надулся, налился кровью и прошипел, как пробитая шина:

— Этика для вас — атавизм. Как аппендикс. Вы давно его у себя удалили!

Худосочный, протягивая ему блестящую черную с золотом зажигалку, заметил:

— Нет ничего ни хорошего, ни дурного — все зависит от взгляда.

Старикан чиркнул зажигалкой раз, другой, зашипел, потряс рукой, сунул ее хозяину:

— Грубое, безнравственное, пошлое и бессмысленное…

Он замялся, худосочный подсказал:

— …произведение?

— Насекомое! — крикнул старик.

— Где? — помедлив, спросил молодой.

Злющий дед выпустил клуб дыма, как из трубы паровоза, выбил трубку:

— Вы. Иксод сапиенс.

Колька сути не понял, но было стойкое ощущение, что за такие слова обычно получают по вывеске. Но худосочный лишь наклонил голову, как бы соглашаясь, и отступил в сторону, дав дорогу. Старикан с гневным видом промаршировал обратно в вагон, молодой ушел в другой.

Колька решил остаться в тамбуре, благо тут было спокойнее, да и ехать было уже недалеко.

Он вышел на платформу со всеми. Народ быстро разбежался, а старикан какое-то время сердито озирался, то ли ожидал увидеть встречающих с гвоздиками, то ли красную дорожку. Кольке даже показалось, что сейчас дед снизойдет до него и спросит дорогу, но дядька сам сориентировался, снова закурил трубку и направился по дороге к жилым кварталам.

Дорога была еще пуста, пассажиры не прибывали с работы, так что старикан маршировал впереди, Колька — чуть поодаль. Однако расстояние между ними сокращалось, потому что дед, должно быть, утомился, замедлял ход и дышал все громче, так, что слышно было даже на приличном расстоянии. Хотя было до него уже не более полсотни метров.

Погода была прекрасная, на душе спокойствие, предстоящий разговор с Ольгой уже не волновал — все взрослые люди, надо донести свое мнение, выслушать чужое, а там видно будет. Если не сепетить, то ничего страшного, ну не сможет Гладкова один раз поехать — на другой соберется…

Внезапно Колька увидел, что старик вообще остановился, встал столбом, уронил свою поклажу — пальто и портфель, выставил руки, потом заболтал ими, как бы что-то отталкивая. И вдруг без крика, без звука упал прямо на дорогу.

Колька не сразу сообразил, что произошло, но быстро опомнился и побежал к старику. Со стороны домов выкатил на велосипеде мужик с удочками, тоже бросил транспорт и поспешил к упавшему. Гражданка какая-то за спиной ахнула. Колька и велосипедист сообща повернули старика. Он был весь одновременно и закостеневший, и обмякший, очки упали с носа, глаза закатились, на губах пенилась розовая слюна.