Книга Николай. Спасти царя, страница 47 – Анна Милова

— Не суетись, Рудневский, — спокойно произнёс Сосо. Ты знаешь, кто такие люди? Это холопы у бар. А наше государство это мы, и в нашей стране нет людей. Есть каждый человек с именем и фамилией. Вот мы и будем занматься этим человеком.

Вдруг от леса донёсся громний треск сучьев. Они разом обернулись — за деревьями мелькнула чья-то тень, убегающая вглубь леса.

— Пусть уйдёт подальше, — сказал Сосо, — а мы потихоньку вернёмся к автомобилю.

Одетый в лёгкий плащ, он бодро шагал от Кремля по набережной Москвы-реки. Начинался май, и всё сильнее ощущалось приходящее с каждой весной чувство свободы и обновления. Он вспомнил, что в такой же день, в мае, после Пасхи они с Ники тайком, без охраны, просто одетые и никем не узнанные убежали гулять. Из центра города на конке они доехали до рабочей окраины Невской заставы. Ники любил «ходить в народ»: жадно ловил впечатления, наблюдая за прохожими — стайками юных девиц, гимназистов с ранцами за плечами, рабочих в синих формах.

— Как интересно было бы хоть немного пожить, как простой человек, и чтобы не ходили за мной по пятам эти несносные шпики, — мечтал наследник трона.

Среди обычных построек Обуховского завода возвышалась старая церковь «Кулич и Пасха», прозванная так в народе за чудную архитектуру — круглое, как плюшка здание храма и высокую узкую колокольню.

У храма на паперти сидела замотанная в платок бабка с большой корзиной:

— Пироги с рыбой, с капустой, с картошкой! Тёплые да вкусные, берите, дёшево отдам, — кричала она.

— Ох, а ведь сегодня четверг — рыбный день, — вспомнил Ники. — Голубушка, продай нам два самых вкусных твоих пирожка, — попросил он бабку и протянул ей серебряный рубль.

— Спаси тебя Бог, родной! Как же, бери, хоть всю корзину забирай.

— Нам подай только два, а корзину себе оставь. Наторгуешь ещё. Ты лучше помолись за нас.

— Как звать вас, мои хорошие? — с умилением глядя на Ники, спросила она.

— Николаем, — признался он, а его, — он показал рукой на Гришу, — Григорием.

— Николай да Григорий, храни вас Бог! Погоди-ка, родной, — она вдруг крепко ухватила Ники за его холёную ладонь, — рука-то у тебя какая, белая, — вертела и разглядывала она её. Ники смущённо молчал. — И вены на ней синие, тёмные, как реки. Вот что я тебе скажу — она пристально поглядела в его глаза, — жизнь твоя в первой части будет светлая, изобильная, но всё как-то маяться ты в ней будешь, а вот вторая половина тёмная, и сам ты в ней как-будто в тень уйдёшь. Да и у тебя, — она коснулась Гришиной руки — точно так же. Связаны будут ваши жизни. Вот так, голубчики мои. Ну, ступайте с Богом!

— Слыхал? — повеселел Ники, — но не беда: вот женюсь на Аликс и вся моя жизнь сразу станет светлой.

— А вот я никогда не женюсь, и моя жизнь никогда не будет тёмной, — смеялся Гриша.

— Твоя будет серо-буро-малиновая, — вспомнил Ники свою любимую мальчишескую фразу.

Они ещё долго веселились и о чём-то болтали. Потом гуляли по набережной Невы и сели на «паровик» — крошечный пассажирский пароходик, и доплыли на нём до пристани Зимнего дворца. Уже темнело, и, казалось, что сама весна разлилась свежестью в тёплом воздухе. Сколько же лет назад это было…

Он принял у Якова Юровского упакованные в ящики их ценные вещи, дневники и письма, альбомы с фотографиями, которые взять с собой они не могли. Фотокарточки, многие из которых он видел впервые, разглядывал с удовольствием, но к документам царя так и не прикоснулся — он считал неэтичным прочесть то, что записывал Ники в своём личном дневнике.