Книга Невеста из Холмов, страница 160 – Янка Лось

— Потому что Самайн мы можем не пережить, если сейчас ничего не сделать. Как не дожил до него профессор Дойл, – резко сказала бледная Эпона.

— Вы правы. Но мы постараемся переиграть прошлое, – Эремон обвел студентов взглядом. Расслабились. Отлично.

— Как скоро можно и насколько сложно связаться с Эшлин, чтобы предупредить ее? – спросил он быстро.

— А мы точно не знаем, куда пэйви поехали! – радостно ответил Эдвард Баллиоль. Оценил направленные на него взгляды и немного смутился: – Ну что? У меня ж чутье. Магистр Эремон – он на нашей стороне!

* * *

Эшлин редко видела сны. Ши владели искусством засыпать быстро и глубоко, просыпаясь с солнцем или раньше полностью отдохнувшими. Сны приходили либо знаком тревоги, болезни или любви, либо предупреждением, либо в дни переломов года с особым ритуалом.

Этот же пришел непрошеным, прокрался самым темным предрассветным часом. Вот только что тревоги отступили перед мягкой черной ночью, но сквозь нее проявились странные ощущения, как свет фонаря сквозь одеяло, которым укрыт с головой.

Она видела перед собой дубовую рощу у холма. Босые ноги щекотали травы, краснело заходящее солнце, его уже обступали сумерки, тревожные ранние сумерки Самайна, полные скорого снега и скорой смерти. Где-то высоко шумели ветви и листья, пахло холодом. Недавно была гроза, и растрепанный хвост тучи еще виднелся над горизонтом.

Эшлин хотела шагнуть, но не смогла двинуться. Рук больше не было. Ног тоже. Она была древесным стволом, осенним дубом, и в этом стволе билось живое и горячее сердце. Подчиняясь его ударам, тянулись по стволу и ветвям дерева соки, пытаясь оживить его.

Из-за холма, нависавшего ночной тенью, вышел Горт. В его руках блестела чаша, а на поясе – серп. Таким серпом срезали на праздник омелу. Таким серпом можно было перерезать горло. В распущенных волосах Горта вился плющ, это было так понятно, ведь само имя Горт означало «плющ», а имя Гьетал – «тростник», и Эшлин знала во сне, что плющ этот ядовит.

Подойдя ближе к дубу, Горт запел, и каждый звук его песни отзывался внутри болью. Будто это были не слова, а удары топора, что вгрызался в древесину. Он наклонил чашу, и к корням полилась кровь, обжигая их. Эшлин кричала, но ни звука не могла произнести, только шелест ветвей становился громче. Сухие листья безжизненно падали вниз, и сок замер, как замерло и сердце. Она откуда-то знала, что это кровь Брендона впитывается в древесину, становясь огнем, оставляя на ней черные обугленные пятна.

А потом Горт резко замолчал, протянул руку, накрыл ее живое сердце, бьющееся среди коры дуба, и сжал его. Эшлин услышала оглушительный треск и почувствовала, как вместе с деревом падает вниз, но пролетает сквозь землю и несется дальше, сквозь серый туман междумирья.

А потом просыпается, сев так резко, что ударилась о жердь шатра. Чьи-то руки подхватили ее, потащили наружу, она начала было отбиваться, но голос Гьетала над ухом резко произнес:

— Проснись. Сейчас же. Нужна помощь.

Табор был на ногах. На два соседних шатра, возле того, где ночевала семья, приютившая Эшлин и Гьетала, попадали сухие деревья, еще два – на ближайшее вардо. К счастью, никто не пострадал, но нужно было проверять и вытаскивать вещи, переставлять шатры, у вардо треснула ось – над ней возились мужчины. Эшлин сунули в руки успокаивать плачущего ребенка, она кутала его в шаль, шептала ласковое и смотрела, как сумрачный Гьетал говорит со стариками.