Книга Ведьма, страница 32 – Василиса Мельницкая

— Кто тебе помогал?

— Никто.

— Не ври. Допустим, ты заблокировал мою силу, и я не почувствовала внушения. Ты изменил внешность, выдавая себя за Саву. Но ведь ты был в комнате, когда Сава появился.

— Иллюзия, — ответил он. — Тот «я» не говорил и не двигался. Зелье не только блокирует силу, оно… размывает внимание, оценка происходящего становится поверхностной.

— Сволочь, — сказала я. — Последствия?

— Никаких. Честное слово, никаких.

— Я поверю, если снимешь блок. Что ты теперь скрываешь? Еще какую-то пакость задумал?

Венечка отрицательно качнул головой.

— Тебе лучше не знать, что я чувствую.

— Что так? Боишься, что захочу прибить? Так я уже хочу, хуже не будет.

— Вот и хорошо. А то вдруг… перехочешь.

Он впервые не отвел взгляд, и меня мороз продрал по коже. Верить собственным ощущениям или не стоит? Если Венечка врет, и зелье все еще действует, то внушить мне можно, что угодно. А если нет… Он настолько отчаялся?

— Ладно. Покажи сосуд.

— Ты видела, что он полон.

— Почему? Сейчас я испытываю отнюдь не эйфорию.

— Мана прибывает и убывает, пока сосуд не заполнится целиком. Когда это происходит, объем маны остается неизменным.

— Ловко придумано.

— Это разработка ведьм, — вежливо напомнил Венечка.

— Отлично. Ты добился желаемого, наполнил сосуд маной. И что дальше? Мне достаточно рассказать баронессе о том, как ты со мной обошелся. Она будет счастлива навсегда от тебя избавиться.

Венечка сглотнул, но ничего не сказал. Зато меня понесло.

— Дурак. Она не хочет помогать твоей матери. Она специально отдала тебя мне, чтобы ты никогда не наполнил сосуд маной. Я собиралась тебе об этом рассказать. Дура! На что ты рассчитывал?

— Знаю, — выдавил он. — А рассчитывал… на твою доброту и порядочность.

— Что? — переспросила я, не поверив ушам.

— Ты способна понять. Это ты просила императора… не лишать мою мать жизни. Прояви милосердие снова. Пожалуйста.

— Сволочь, — повторила я. — Какая же ты сволочь, Головин…

— Между нами ничего не было.

— Я убью тебя раньше, чем ты отнесешь сосуд баронессе, — пообещала я.

Сил не осталось даже на эмоции.

— Ты же спала с Бестужевым. Я вытащил сцену из твоей памяти.

— Ты меня раздел! — рявкнула я. — Если все так, как ты говоришь, мог бы замаскировать это под сон. И объяснить! По-человечески!

— Не мог. — Венечка вздохнул. — Разумовский узнал о зеркале. О том, через которое мы за ним подсматривали. Я не говорил о тебе, но… — Он поморщился. — В общем, мне нужно было рассорить тебя с Бестужевым.

— По приказу Разумовского? — уточнила я ошарашенно.

— Да. Но он не приказывал мне молчать.

— Головин, я тебя прокляну. И это не оборот речи.

— Это противозаконно, — сказал он.

— Плевать. Жалуйся, если хочешь. Тогда все твои усилия пропадут даром.

Венечка молчал, признавая мою правоту. Если он заявит о проклятии, я расскажу всю правду о том, как он получил ману. И, наверное, он прав. Я пожалела бы его мать. Но простить ему Саву? Ни за что!

— Говоришь, ничего не было? — прошипела я зловеще. — Вот и у тебя ничего не будет. Отныне ты не сможешь прикоснуться к женщине, а в том месте, где женщина прикоснется к твоей коже, появится ожог. А чтобы жизнь медом не казалась, стояк трижды в день, утром, в обед и вечером, по часу. Самоудовлетворение? Забудь. Начнет гнить, а потом и вовсе отсохнет. Я! Так! Хочу!