Книга Песня для Девы-Осени, страница 27 – Елена Абрамкина

Замерла Ясна в руках сильных, прямо в глаза Гришуку глядит: нет там страха ни капли, только жажда пьяная молодецкая. И от жажды той у самой сердце чаще бьется да тепло хмельное по груди разливается.

— Княгиня ли, царица ли, моя воля, кому любовь свою отдать, – шепчет Ясна да сама к мужу льнет. – А придет кто к ответу призывать – не твоя беда, уж я найду, как со двора спровадить!

Сам сарафан с плеч белых заскользил, рассыпались по груди девичьей пряди русые. Гулял за окнами народ всю ночь, но ни свирелей, ни песен веселых не слышала Ясна: горячо шептал в самые губы Гришук: «Княгиня ли, царица – все одно: никому не отдам! Моя ты, Ясна! Век моею будешь!»

Холодны простыни свежие, да не чувствовала Ясна холода в руках горячих, страстных. До утра ласкал Гришук жену любимую, прижимал к себе крепко, да нежно поцелуями покрывал плечи белые. Лишь с рассветом сон их настиг.

* * *

С той поры зажил Гришук с молодой женой точно в сказке. Крышу поправили, печь поставили – стало в дому всего вдоволь. Одно нехорошо – за Наума старого сердце болит. Но Ясночка и тут как почуяла: напекла пирогов, уложила в корзину да Гришуку дает:

— Отвези Науму с моим поклоном. Да скажи, коли тяжко одному зимовать, я всегда ему рада буду, как отца родного привечу.

Смутился Гришук, припомнил слова недобрые, что дед про Ясночку говорил, однако ж корзинку взял, поехал.

Наум при виде Гришука заворчал, спиной поворотился, даже с печи слезать не хотел. Гришук поставил корзину на стол, приоткрыл, чтобы дух пошел, и на двор вышел дров нарубить. Уговаривать упрямого деда и терпеть его слова о Ясночке он не желал. Однако ж, войдя в избу через четверть часа, увидел деда за столом у полупустой корзины.

И стал Гришук под конец седмицы к деду своему ездить: дров нарубить да гостинцев от Ясночки передать. С каждым разом веселее и разговорчивее становился Наум, даже про Ясну нет-нет да и спросит: здорова ли, весела ли.

«Эдак мы его к зиме и вправду к себе заберем», – глядя на то, как дед уплетает пирожки, думал Гришук.

И на селе народ попривык, слова худого никто ни о гусляре, ни о жене его не скажет – все рады молодым, в каждом доме привечают, на все праздники зовут. Прежде один Гришук гуслярничать ходил, а теперь и Ясночка всюду с ним: то на дудочке подыграет, то хоровод веселый закружит, то плясовую звонкую заведет. Одного не любила – песню про чужое платье, и Гришук, не желая огорчать жену, мало-помалу петь ее перестал.

Стоит Ясна у накрытого стола, мужа поджидает. Солнце к закату клонится, небо тучами кутается, птицы в гнезда возвращаются, а Гришука все нет. Села у окна, пяльцы деревянные взяла, рубаху мужу вышивает, узор красный, огненный по вороту да рукавам кладет. Третью седмицу вышивает, уж почти готов узор, коли задержится еще на часик милый, будет к ужину рубаха новая. Улыбается Ясна, ласково пальцами по узорам пробегает, слова обережные нашептывает – обрадуется Гришук: любит он женино рукоделие. А пуще всего сама Ясна обрадуется: не простые то узоры – вороженные, как наденет милый рубаху новую, не достанет его Мороз, не погубит.

Взвыл ветер за окном, ветками в стекла хлестнул, затрепал березу нагую у калитки. Вздрогнула Ясна, подняла взор: стоит у окна князь Мороз, смотрит глазами острыми, и от взгляда его по стеклу узоры ледяные растекаются.