Книга Песня для Девы-Осени, страница 78 – Елена Абрамкина

Привязал Гнедушку у ворот, листок золотой в кулаке сжал, Землю-матушку словом добрым вспомянул и в дом вошел. Тихо в дому, паутиной окна резные затянулись, сквозняк пыль по полу гонит, в спину так и толкает.

«Ничего, – думает Гришук, – с водяным и лешим сладил, небось, кикимора не шибко злей, совладаю».

Поужинал сухарями, мешок под голову положил да и лег на лавку.

Вот минула полночь, заскрипело в подполе, зашуршало, загремело посудой. Гришук притаился, не шевелится, даже похрапывает для верности. Открылся подпол, вышла оттуда тень белая и принялась по дому ходить, на лавки да столы натыкаться, ложками стучать, сама все на гусляра поглядывает, а тот знай себе похрапывает. Села тень за прялку в уголок, принялась нитки прясть, да все больше не прядет – путает, а сама стонет и воет что есть мочи. Долго выла и стенала, да видит: нет проку – затихла, бросила прялку, в окно уставилась. Смотрит Гришук – не глядит на него кикимора. Он с лавки сполз тихонько, водицы волшебной из бутылечка Матушкиного набрал, подкрался поближе да на кикимору как брызнет.

Заверещала та, закричала, с лавки вскочить пытается, только и пошевелиться не может. Поняла, что не деться ей никуда, заплакала, взмолилась:

— Не губи меня, добрый человек!

А Гришук вожжи со стены снял да к ней уж подбирается.

— А почто ты хозяев из дому выжила?

— А почто они меня ругали? – запричитала кикимора. – Я к ним с горем своим пришла, а они меня гнать и бранить принялись. Никто меня, несчастную, не пожалеет! Говорил мне Хозяин, что люди добрыми только кажутся, а на деле самого лешего злей. Я же, молодая да глупая, не поверила, а теперь маюсь! Ой-ой-о-ой!

Остановился Гришук, приглядываться стал: и правда, на девку молодую похожа кикимора, только кожа зеленью отливает и в глазах огоньки нездешние светятся, в слезах крупных отражаются.

— И чем же тебе люди не угодили? Знать, в своем дому они хозяева, а не ты.

— Добрый ты, вижу я, хоть и вожжи в руках, – снова захныкала кикимора. – Побей, коли рука на бабу несчастную поднимется. Только выслушай наперво.

Гришук на лавку присел, листик в пригоршне сжал, смотрит на кикимору. Уж больно жалостливо плачется она, тут и каменное сердце дрогнет, а он все ж таки человек незлой.

— Ну, рассказывай, все равно не уймешься, покуда не выслушаю.

Улыбнулась кикимора, закивала быстро, волосы черные с лица отбросила и совсем на человека похожа стала, кабы не кожа.

— Добрый ты человек, хороший. И Богдаша мой таким был по первости: подойдет, бывало, к болотцу и кличет меня: «Грунюшка, красавица, выходи на лужок погулять. Нет мне покою без глаз твоих зеленых, днем и ночью о тебе одни думы!» – кикимора всхлипнула, уткнула курносое остренькое личико в ладони и завыла.

Гришук головой покачал да водицы ей протянул в кувшине.

— Ты выть-то перестань, умойся да расскажи толком, кто тебя обидел.

Та волосами черными затрясла, только сильнее завыла:

— Ох, горько мне, бедной, горько! На беду свою поверила словам его ласковым, на беду отца с матерью не слушала! Убежала за милым вослед из дому родимого, из края беззаботного! О-о-ой-ей-ей!

Гришук водицы волшебной из бутылька набрал.

— Довольно горевать, слезами дело не справить! Коли сама не уймешься, так я водицей-то благой спрысну.

Вытерла кикимора слезы, всхлипнула жалостливо: