Книга Песня для Девы-Осени, страница 84 – Елена Абрамкина

— Кто ж его разберет? – отмахнулась Метелица. – Знать, запомнился чем: бородой али ростом богатырским, вот и снится теперь за всех людей.

— Нет, не то, – покачала головой Ясна и взялась за прялку. – Другое что-то, точно ниточка какая к нему тянется, да все из рук выскальзывает, не ухватить.

— Полно сердце снами пустыми бередить! – рассердилась Метелица. – Это девки людские правды не знают, так на воде гадают, а нам о таком и помышлять стыдно.

Тем же вечером пришла Метелица к Морозу, на колени упала, слово молвить просила.

— Молви, коли важность какую принесла, – кивнул Мороз.

— Тает твое колдовство, князь, – поднимая голову, вздохнула Метелица. – Видит Ясна своего гусляра во сне. Имени не помнит, но сердце о нем тревожится, оттаивает, стало быть.

Нахмурился Мороз, головой качает.

— Скоро лето кончится, засыпать природа станет, и сердце уймется, застынет снова. А покуда про гусляра ни слова ей, в сторону разговоры все отводи да работы дай побольше, пусть узором каким себя займет али шубу мне новую пошьет.

Поклонилась Метелица и прочь пошла, а Мороз крепко задумался. Уж коли льдом скованное сердце гусляра чует, знать, не так все просто здесь. Кабы и правда не добрался он до терема ледяного. Только как ему помешать? Не Морозово сейчас время – Юнова власть на земле, только и остается в тереме сидеть да на воду гадать. Ну да в чем беда? Мимо осени не проберется, а уж там чем дальше, тем больше у Мороза власти будет – найдет, как гусляра унять.

* * *

Долго ехал Гришук, не оглядываясь, дальше гнал Гнедушку от города недоброго, от людей, что хуже черта самого. Молчала и кикимора в сумке у седла, не выла, на свободу не просилась, знать, о своем думала, али дремала. Раз ли солнце всходило, больше ли – неизвестно, стало темнеть сызнова, спохватился Гришук, что не один он едет, что Груня у седла небось уморилась совсем и от тряски, и от голоду. Нашел полянку под деревьями, сумку отвязал, открыл.

— Выходи, Груня, полно гостить.

Глядь – стоит перед ним кикимора, глаза – заспанные ли, заплаканные ли, кто разберет – протирает.

— Приехали уже, что ли?

— Нет еще, – отвечает Гришук, а сам лошадь расседлывает. – Надобно лошади дать отдохнуть, и нам поесть и вздремнуть не помешает.

Пожала Груня плечиками худенькими.

— Вздремни, коли есть нужда, мне отдых не нужен. Только в лес меня отпусти на четверть часа, а уж потом отдыхай, а я буду сон твой стеречь.

— А не боишься одна по лесу ходить? – усомнился Гришук. – Темнеет уже.

— Чего там бояться? – удивилась кикимора. – С лешими я на одном языке говорю, а от людей спрячусь так, что и вплотную подойдут, не заметят.

— Ну иди, коли есть нужда, – отмахнулся Гришук, достал припасов из сумки да сел на бревно.

Сидит, хлеб жует, думу невеселую думает, однако чует – не один он здесь, смотрит кто-то из чащи, а близко не подходит. Сперва подумал, Груня это, да только с чего бы она вдруг прятаться стала? Доел Гришук кусок хлеба, а второй на камень положил да отошел, будто лошадь позвать. Слышит – сзади зашуршало тихонечко так. Обернулся Гришук да как схватит гостя незваного. Закричал тот, зарычал, точно зверь лесной, только Гришука таким разве проймешь, знай себе вяжет. Повязал, отошел, глядит – перед ним мужичок небольшой с бородкой косматой, реденькой, руки распутать пытается, пыхтит. Покачал Гришук головой.