Книга Песня для Девы-Осени, страница 88 – Елена Абрамкина

Домовой ничего не ответил, только провел ладонью по зеленоватой коже да в плечо свое Груню уткнул, а сам к Гришуку оборотился:

— Здесь расстанемся ненадолго. Ты, хошь, по селу поезжай, хошь – к мосту напрямик, а я дела семейные улажу – и к тебе. К обеду, чай, поспею. Раньше-то к Хозяюшке все одно не попасть: людей она врачует, а после полудня выйдет на лужок за травами, мы и подойдем, будто мимо шли.

Груня голову от плеча Тихонова подняла, слезы вытерла.

— Прощай, Гришук-гусляр! Весь век добром вспоминать тебя буду за то, что несчастную пожалел, в беде не бросил. И подарила бы тебе чего, да нечего, сам видишь, в одной рубахе осталась, глупая, – кикимора всхлипнула, но выть не стала. – Вот коли батюшка смилуется, так являюсь еще с подарочком.

— Не за подарки я тебя из беды спасал, – ответил Гришук. – Будь счастлива, Груня, людям лихим не верь да Тихона держись крепко.

— И ты свое счастье отыщи, – улыбнулась Груня. – Не может быть, чтоб такой человек да не отыскал, что ищет.

Долго смотрел Гришук, как спускаются под горку, прижавшись друг к дружке, коренастый невысокий домовой и худенькая кикимора, а думы его далеко были, да все о любимой. И добрался он до Хозяина, только на радость или на беду? Говорил домовой, что, будь Ясночка на том свете, так давно б ее Земля и Небо оплакали, вроде и правильно оно кажется, а все ж гложет сердце мысль горькая, не дает покоя. Так бы и стоял весь день, сердце бередя, да спасибо Гнедушка к траве сочной потянулась, из дум тяжких вытянула.

Расседлал Гришук лошадь и пустил на луг пастись, а сам под деревцем присел и гусельки достал. Не трогал он струн от самого Ладиного терема, да домовой с кикиморой упросили. И с первым тихим перезвоном легче на душе становилось, точно дождичек летний омывал ее от пыли после долгой дороги. Вот и сейчас запели гусли под рукой, и подумалось Гришуку, что прав домовой: к Хозяину идти надобно для того лишь, чтоб дорогу к терему ледяному спросить. Так и сидел, с гусельками обнявшись, душу им изливал, опомнился, когда солнце уже высоко поднялось, подозвал Гнедушку да в село подался.

Улицей решил не ехать, глаз людских лишний раз не видеть: крепко злоба людская в городе торговом сердце ужалила, до сих пор досада брала.

«Тяжко людям у границы нашей жить, страх первобытный сердца очерняет, – вспомнил он слова домового. – Оттого и стоит дом Хозяюшкин у самой грани, чтоб за людьми присматривала да вовремя с пути недоброго отводила. Так и выходит: Хозяин-то он больше о нас печется, за нами присматривает, а у Хозяюшки сердце все о людях болит, хотя и про нас не забывает».

Долго ехал Гришук вокруг села, самые дальние избы объезжал. Живет село своей жизнью, о чужой не печалится: кто забор кривой правит, кто крышу сызнова кроет, кто по двору кур гоняет. Золотятся хлеба на полях, только не пришла еще пора страдная, колосья не все солнышко впитали, ловит последние деньки народ, глубоко вдыхает да на небо посматривает, погоду на покос выгадывает.

Тянется село, ни конца ни края не видать. Спустился Гришук промеж холмов и не знает, туда ли он едет али сбился с пути. И спросить бы у людей добрых, да не идет сердце к людям, все обида давешняя припоминается. Наконец поднялся на холм, огляделся – вот она река, к подножию пологому ласкается, шепчется о чем-то с прибрежными травами, спорит со столбами мостовыми, пеной их кутает. Но крепко стоит деревянный мост, хорошо ногами толстыми в дно упирается. А за мостом изба одинокая точно из чащи лесной выступила: крышу ветки сосновые едва не устилают, снизу кустарник низкий ее обнимает, а у крыльца цветы лесные распускаются. Поднимается дым из трубы, занавески на окнах ветер перебирает, а у самой калитки лента голубая треплется.