Книга Ведьмина роща, страница 76 – Елена Абрамкина

— Обещал ничего не утаивать, а сам вопросом на вопрос отвечаешь, – вздыхает Глаша да все на небо смотрит, точно у звезд совета спросить хочет.

Молчат звезды, с неба то здесь, то там осыпаются да в лес падают, новые узоры зажигают.

— Не сердись, милая, у всякой сказки присказка должна быть. – Смотрит Глеб на нее, а сам комок света в руках перекатывает. И страшно Глаше, и любопытно, но глаз от неба не отводит.

— Затянулась больно твоя присказка, едва на дно меня не утянула. Невестой Хожего была, да чуть в жены водяному не досталась, – говорит, а самой обидно так становится, что не пришел он за ней. Кота прислал, будто тот защитить бы сумел. Так ли уж любит?

Не удержалась, посмотрела на Глеба да чуть не вскрикнула. Не человек перед ней сидит: глаза черные точно пропасти, скулы заострились, кожа зеленью холодной отливает, а на руках вместо ногтей когти острые. Кабы не узоры растительные, что по всему телу бегут, и вовсе на мертвеца походил бы. Отползла Глаша к краю ложа, села да глядит, глаз отвести не может.

— Страшен я в обличье истинном, Глашенька? – спрашивает Хожий, а сам все смотрит черными пропастями своими, под губами тонкими клыки блестят.

Только невесело глядит, боль такая в глазах, что и подумать страшно. Подался вперед, хочет руку поднять, обнять, к груди прижать ненаглядную свою, да спугнуть боится. Совестно стало Глаше: он ее к жизни вернул, на руках нес, испугать боится, а она от него бежать хочет. Собралась с духом, подвинулась ближе:

— Страшен с непривычки, ну так что ж с того. Те, кто лицом краше, меня через всю деревню гнали, задушили да в реку бросили.

Остро сверкнули глаза черные, оскалились зубы, в один миг сорвался Хожий с места, подхватил ее и к груди прижал:

— Милая моя, ненаглядная! Ты прости меня, коли сможешь! У самого сердце разрывается, только вспомню, как лежала ты предо мною на берегу холодная да безответная. Кабы знал я, что деревенские на такое решатся, ни за что бы тебя не оставил!

А у Глаши, как Хожий к ней бросился, со страху в глазах помутилось, лежит, шевельнуться не может, едва дух переводит, а сама все прислушивается, бьется у него сердце или нет. Только у самой сердечко так колотится, что и слова его расслышать трудно, не то что стук выслушать. Но будто бьется что-то под рубахой, толкает. Живой, значит, не мертвец?

Обнимает ее Хожий, волосы черные перебирает да свет причудливый между прядей вплетает, и успокаивается Глаша, чуть не засыпает в руках могучих, но вовремя себя одергивает. Не спать ей нужно, а правду узнавать. Вздохнула Глаша глубоко, из объятий выбраться силится, только Хожий не пускает.

— Отпусти меня, неудобно лежать.

Усмехается Хожий, рук разжать не спешит:

— Да как же мне тебя отпустить, Глашенька? Убежишь, упорхнешь, точно пташка, не догнать, да сердце мое с собой унесешь. Как я без сердца буду?

Притихла Глаша, призадумалась и шепчет:

— Сердце – оно глупое да пугливое, точно квочка. Без него небось спокойнее.

Перестал Хожий усмехаться, ослабил хватку, только руку ее поглаживает осторожно:

— Нет, Глаша, спокойнее, только если не билось оно никогда, не горело. А ежели его сперва подожгли да полыхать, точно факел смоляной, заставили, а потом отнять пытаются, так покоя вовек не сыскать.

Разомлела Глаша от касания ласкового да слова искреннего, уж и забыла, зачем из рук Хожего рвалась. Хоть и не человек он, а хорошо с ним, любит он ее. И думать не хочется обо всем, что было, забыть, точно сон страшный, а только нельзя, нужно выяснить, понять, не то так и будет зудеть да колоться.