Книга Король Сапфир, страница 158 – Сильвия Лайм

«Будь огнем…»

Серьга с камнями истины в ухе качнулась и потяжелела. Перед глазами слегка закружилось.

Как я могу быть огнем, если я всего лишь человек?..

«Игнис крови подчинился, потому что ты повела себя как дракон и выжила там, где люди не выживают. Но крови дракона у тебя так и не появилось…»

Однако внутри меня бурлила и кипела кровь Сициана. И я уже чувствовала ее в каждом сантиметре своего тела, словно она разошлась там, как лекарство или укол яда.

Она уже действовала. Жила во мне. Но что, если Сициан кое в чем ошибся?..

Ведь теперь я чувствовала в себе гораздо больше прежнего.

Я была не человеком. А аватаром всех стихий.

Рука сама собой поднялась, отделившись от Ильсашши, и я будто со стороны наблюдала, как какая-то смутно знакомая девушка кладет эту руку на грудь кричащей что-то карлицы. Но девушке не было дела до криков. Ее глаза горели алым огнем, от которого идет дым.

И с каждого ее пальца начал срываться этот же огонь. Красный, как кровь. Красивый, как первый закат на земле.

Ильсашша сказала отринуть все, что меня удерживает здесь. Но меня больше ничего не удерживает, ведь я заключила смертельный договор с Тенемару. Как только война закончится, я уже не буду принадлежать себе.

Меня не будет.

А значит, и терять больше нечего.

Рыжая Синица визжала. Она больше не ругалась, лишь ужас и боль срывались с ее некрасивых губ. Колдовской огонь вошел в ее тело незаметно, зато, когда он вышел, это было самое страшное, что я когда-либо видела.

Глазницы ведьмы лопнули, и из них потекла горящая кровь. Из распахнутого рта вырывались красные язычки магии. Зубы сгорели мгновенно, а вот кожа почему-то держалась дольше всего. Словно цель у этого колдовского огня была непростой. Он должен был выжечь то, что хранилось внутри тела, а не снаружи.

Прошло не более минуты, и Рыжая Синица опала на камни скалы пустым мешком в форме человека, внутри которого не было ничего, кроме пепла.

Огонь внутри нее погас, но подушечки моих пальцев все еще светились. Ильсашша проникла куда-то внутрь меня, согревая основание живота, где будто сконцентрировалась сама жизнь, прорастая корнями в землю.

Я повернула голову вправо, где в каменных оковах трясся Эдуард Церр. Его лицо было иссиня-бледным, губы тряслись, щеки ввалились. Чересчур выпуклые глаза бешено вращались в орбитах, словно собирались покинуть тело, приговоренное к страшной смерти.

— П-п-пожалуйста, Алекс-с-сандра! П-п-пожалуйста, — бубнил он через силу, не справляясь с собственными зубами.

По грязным штанам струилось мокрое пятно.

— Мы же с-с- с тобой так хорошо общались, Сашенька! Ты знаешь, я в-в-ведь совсем не собирался тебе вредить, клянусь, это все была з-з-задумка грязной уродки!

Чем больше он говорил, тем больше пота струилось по его липкому лицу.

А я стояла и смотрела, не говоря ни слова. Слыша, как бьется с перебоями его мерзкое сердечко.

— Правда? — спросила, чуть склонив голову набок.

— Честное слово! — воодушевленный моим интересом к этому пустому диалогу, ответил он. — Я-то не с-с-собирался даже ничего делать! Даже если бы она попробовала меня заставить!

— Надо же, — покачала я головой, подняв ладонь, на каждом пальце которой зажегся маленький красный огонек.

Церр дернулся назад, с силой кривясь и жмурясь. Только через пару мгновений я поняла, что его жжет этот маленький огонь даже на таком приличном расстоянии.