Книга Ленинградцы, страница 62 – Владарг Дельсат

В институте я попросила общежитие, хотя считалась ленинградской, но просто сил уже не было. И вот в общежитии меня неожиданно поняли. Я никому ничего не рассказывала, но меня поняли и соседки по комнате, и комендантша. Зинаида Петровна, помню, только увидев меня, когда я за ключом пришла, поднялась со своего места, чтобы запереть дверь, а потом просто обняла меня. Меня так давно никто не обнимал, что я расплакалась в её руках.

— Поплачь, детонька, поплачь, — сказала мне тогда эта волшебная женщина, сумевшая стать мне… — Совсем одна ты, вижу я…

Она потеряла в Гражданскую ещё всю семью и как-то увидела, что мне плохо. Увидела, обняла и стала мне близкой. Как-то хоп — и стала. Я даже не представляла себе раньше, что такое может быть. Мама Зина часто со мной разговаривала, успокаивала, когда было плохо, радовалась моим успехам… И про Гришку она мне всё объяснила — время нужно, потому что до мальчиков доходит медленнее. Нужно просто подождать, и всё сладится — так она говорила.

Хотя изначально я хотела стать учительницей, пойдя в медицинский, потому что Гришка же, неожиданно нашла себя в педиатрии. Это было и сложно, и очень интересно. А на практике, глядя в эти полные надежды глаза, я понимала — вот оно, моё призвание. Чтобы дети улыбались, чтобы не было больно, чтобы не боялись. Чем не смысл жизни?

После института я попала в детскую больницу, но к маме Зое всё равно приходила, потому что она стала мне действительно мамой за эти годы, предложив переехать к ней, и я… Я согласилась. Маленькая комната в коммунальной квартире ничуть не была мала нам обеим, а соседи неожиданно благосклонно меня приняли. Там я хотя бы поплакать могла. Ну, когда сил не хватало, потому что Гришка всё не замечал моих чувств, а так мечталось…

А потом началась война. Будто гром с ясного неба, но мы верили! Я верила, что скоро немца прогонят. С неба падали бомбы, и каждый раз я боялась услышать, что Гриши больше нет. Каждый день я дрожала за него, привозившего в больницу детей. Эти короткие минуты встречи давали мне силы жить дальше. Жить в страхе за него.

А фронт был с каждым днём всё ближе, и таяла с каждым днём надежда на то, что вот сейчас наши соберутся с силами и — «громя огнём, сверкая блеском стали»… Бомбёжки, раненые дети. «Огнестрельный перелом бедра»… Это стало обыденностью, как и бег с малышами в бомбоубежище. Я становилась жёстче, внимательнее, опыт нарабатывался каждый день, и вот, когда враг застыл у самых границ города, пришёл он… Голод пришёл нежданно, также нежданно исчез свет, газ, встал водопровод.

Хлеба стало совсем мало, но нужно было кормить маленьких пациентов, тех, кто только рождался, и тех, кто пытался, изо всех сил пытался выжить… Алиментарная дистрофия… раньше строчка из учебника, теперь она стала «ленинградской болезнью», ежедневной реальностью. Кости, видимые сквозь кожу, холод и голод, отёки, авитаминозы, скорбут, пеллагра, рахит, субпериостальные гематомы, кровоизлияния в мозг, анемии всех мастей… Всё то, что считалось пусть недавней, но историей, вдруг обнаружилось на больничных койках, глядя на меня часто безо всякого выражения.

Но всегда незримо со мной был рядом Гришка. Привозивший, а то и приносивший пациентов на руках, он будто говорил мне: «Держись!». И я держалась. Я держалась изо всех сил, даже когда исчезли эмоции, хотя хотелось выть от боли, глядя на детей, для которых поздно.