Книга Вирус Aeon. Нева, страница 237 – Татьяна Кравченко

Брайан машинально поднял к потолку руку, сжимая воображаемое оружие.

— На углу был спортивный магазин. Витрины разбиты. Внутри всё перевёрнуто, на полу кровь, кроссовки в липкой жиже… Но я нашёл там биту. Алюминиевую. Холодная, в руке звенела. Я взял её — и будто силы прибавилось. С тех пор она со мной.

Он махнул битой в воздухе, словно проверяя, всё ли ещё рядом.

— Тогда в магазин зашли они. Двое. Медленно, тянули ноги, будто прислушивались. Я замер за стеллажом. Думал — всё. Но один зацепился за коробки, они рухнули с шумом. Я рванул. Через разбитую витрину, стекло порезало ногу, но я бежал. Они за мной. Их шаги… тяжёлые, быстрые. Я свернул во двор, юркнул в мусорку. Они прошли мимо. Я сидел в вони, зажимал рот, чтоб не выдать себя.

Он усмехнулся, но глаза его потемнели.

— Вернулся я тогда почти с пустыми руками. Пара бутылок воды, пачка батончиков. Но живой. И дед понял: я могу.

Николас кашлянул, отвернувшись.

— Каждый раз я думал, что его больше не увижу, — тихо сказал он. — Но он возвращался. Магазины уже тогда были разграблены, полки пустые. Но ему удавалось находить. И главное — убегать. Они всегда чуяли его, тянулись. Но он умудрялся ускользнуть.

Брайан пожал плечами, будто оправдывался:

— Я стал осторожнее. Знал, где шуметь нельзя, где можно. Запомнил все дворы, все узкие проходы. Иногда просто заманивал их — бросал камень, и пока они шли на звук, я успевал забрать, что попадалось.

Он снова взглянул на биту, прижал её к плечу.

— Теперь это моё оружие. Мой способ сказать им: я не жертва. Я жив.

Он поднял взгляд.

— Но каждый раз, выходя туда, я думаю, вернусь ли обратно.

Взгляд Николаса, острый и недоверчивый, сканировал чужаков, выискивая малейшую угрозу. Брайан же, напротив, светился от смутной радости — живые люди, новые лица после многих месяцев затворничества. Он нервно махнул рукой в сторону матрасов, застеленных чистым, но потертым бельем.

— Присаживайтесь. Теперь придется ждать. Долго, — его голос звучал и устало, и с надеждой одновременно. Он налил им чаю из почерневшего чайника в жестяные кружки — густой, темный, пахнущий дымом и какой-то лесной травой. Потом полез в картонную коробку и извлек оттуда заветную пачку овсяного печенья, почти полную. — Вот... Это я всё добыл.

В его словах сквозила не детская гордость выжившего.

Нева, Джина и Сет молча взяли кружки. От горячего чая и сладковатого запаха печенья в пустых желудках предательски заурчало. Они не ели с самого утра.

— Спасибо, — хрипло, почти неслышно произнесла Джина, и в этом простом слове слышалась неподдельная, выстраданная искренность.

Она опустилась на край жесткого матраса, сплетя пальцы на коленях. Нева последовала за ней, ее движения были отточенными и экономными, как у хищника, позволяющего себе короткую передышку. Сет так и остался стоять, прислонившись спиной к прохладной, шершавой бетонной стене, его тень, искаженная пляшущим светом свечи, гигантским и угрожающим силуэтом легла на полки с припасами.

Нева сделала медленный глоток обжигающего чая, и ее взгляд, тяжелый и проницательный, упал на девочку. Лина все это время не издала ни звука, лишь сильнее вжималась в старенькую, выцветшую рубаху деда, словно пытаясь стать его частью, исчезнуть, раствориться в его немой защите. Ее худенькие плечи слегка вздрагивали, а в огромных, слишком взрослых для семи лет глазах стоял застывший, бездонный ужас. Она не плакала, не ныла — просто молчала, и это молчание было красноречивее любых слез.