Книга Когда снега накроют Лимпопо, страница 27 – Евгения Райнеш

— Ты — не человек? — растерянно спросил.

Осторожно потянулся, чтобы потрогать и убедиться, что крылья — настоящие. Она вздрогнула и отстранилась.

— Скорее всего, нет… Не уверена… Но… нет.

— А кто? — добивался я от нее.

— Летавица, я же сказала, — мои вопросы стали ее утомлять. — Давай вернемся к важному…

— Да что может быть важнее! — я повысил голос, забыв: Тави не переносит резких звуков. — Мне нужно знать…

Вдруг в голову пришло:

— Ты — фея?

Разговор становился все более абсурдным.

Тави покачала головой.

— Можно сказать и так. Да, давай остановимся на этом. Пусть — фея.

— Но… как… это… все?

Я неловко повел руками, словно пытаясь охватить ими и чудесный, прогретый солнцем дом, и веранду с уже нападавшей шуршащей листвой, и тропинку в тенистый мшистый лес, и дальнюю речку со скрипучим мостиком, и вообще все, все, все. Весь мир, в котором нам было бы так прекрасно… Так прекрасно… Если бы Тави любила меня.

Счастье закончилось вместе с летом. И с этим разговором. Я отдал Тави ее башмачки. Догадался, потому что, в отличие от нее, любил. А значит, читал ее желания, даже не произнесенные вслух. По намекам понял, что она отныне свободна от наших встреч. Но, несмотря на пустоту, поселившуюся во мне с того самого туманного утра на веранде, не стал держать женщину насильно. Как-то это… Не то чтобы недостойно… Мерзко, вот и все.

Хотя волком хотелось по ночам выть.

Всю зиму я просыпался, шаря рукой скомканные простыни, шел в душ под струи ледяной воды, уничтожая бесконечно счастливые сны, которые при пробуждении оборачивались кошмаром. Я завалил себя работой, только чтобы не думать о Тави, исчезнувшей из моей жизни так же легко, как и появившейся.

Но однажды — прошло уже больше полугода — она опять возникла. Впервые в моей квартире. Я вернулся тогда поздно, собирались с ребятами в баре по случаю счастливого воссоединения Славика и Лизки. Они подали заявление в ЗАГС, и это мы отмечали предварительно в дружеском кругу без бесконечных родственников, что прибудут на свадьбу.

В доме было пусто и темно. Я во мраке прошел в комнату, свет зажигать не хотелось, лунная дорожка, протянувшаяся от окна, таинственно мерцала сквозь колышущиеся занавески. Апрель выдался теплым, я оставлял форточки открытыми. Весенняя свежесть залечивала раны в моей душе.

Внезапно в темноте я услышал сдавленный стон. Сначала показалось, что звук доносится с улицы, словно пищит маленький потерявшийся щенок. Но стон повторился уже ближе и ярче, я щелкнул выключателем.

Внезапный свет резанул глаза, но я сразу увидел Тави, скорчившуюся в кресле. Она обессилено свернулась клубком, схватившись двумя руками за огромный живот, который ходил ходуном. Я с ужасом смотрел на темные пятна, покрывшие ее прекрасное фарфоровое лицо, и ладони, перепачканные красным — явно кровью.

— Тави! — закричал я. — Что⁈ Почему⁈ Ты ранена?

— Дурак, — вдруг выдохнула она, перекошенными от боли, синими губами. — Я рожаю.

Ноги подкосились, я сел прямо на пол и глупо спросил:

— Как?

— Каком кверху, — эта фраза совсем не вязалась с моей нежной, воздушной Тави, но и вся эта ситуация совершенно не вязалась с ней.

Она опять охнула, а потом вдруг резко взвизгнула:

— Да сделай же что-нибудь! Мне больно! Из-за тебя все…

— Скорую нужно… — растерянно пролепетал я, не решаясь подойти.