Книга Искатель, 2008 № 08, страница 35 – Журнал «Искатель», Станислав Родионов, Владимир Анин, и др.

— Колечко... — Она вернула чекуху. Граммов триста пятьдесят еще, прикинул я. А опьянения нет. И сепийной планкарты нет, хоть застрелись, действительно. — Колечко, — протянула. — Колечко колечком, ты, может, случайно... А сколько ты мне дашь? И что делать надо? Я на мокрое не пойду.

— Ах, мадемуазель... мадемуазель, пардон; вы в плену стереотипов. — Еще один, небольшой, чтоб давать ему специальное название, глоток вернул мне философический настрой. — Причем устаревших. Какое мокрое, все свершается не нами... Высшие силы нас грозно блюдут, ха-ха... Ну, сколько тебе дать? Сто тысяч хочешь? Миллион? Два?

— Миллионер обдристанный...

— Но-но! Этого не было.

— Что ты можешь обещать, когда сам не знаешь, что ищешь? Или седой врал?

— Отнюдь, — сказал я светски, делая жест чекухой, — все обстоит именно так, как поведал сей почтенный джентльмен, мир его праху. Но ты должна понять, я по мелочам не работаю. Сама видела, как меня прикрывают. Не в твою же честь салют был.

— Их всех прямо там поубивали?

— Не убили, так сгорели.

Я сильно сомневался, но ей знать этого было не надо.

С чрезвычайным любопытством я наблюдал все перипетии мыслительного процесса, запущенного на этот раз мною. Каждый малый поворот отражался на хорошеньком курносом личике. Все колебания и сомнения прописывались крупными буквами, как на ушедших в Лету тетрадных страничках в косую линеечку. Мама мыла раму, Маша мыла Лушу...

— Миллион — баксов? Или евриков?

— Девушка, надо быть патриотичной, — сказал я наставительно. — Ты сотню рублями хоть в руках держала раз?

Небо наконец взялось синеть, свет костра растворился в утреннем сумраке. Донеслись звуки проснувшегося вдали города и порта. Река засветлела широкой вольной дорогой, погасли белые и красные бакены.

Даешь девиз: «Сезам, откройся!» — сказал я себе и, давясь, выглотал сразу половину остатка.

И открылся сезам, и пала предо мною карта, будто кто поставил стекло с четко прорисованным маршрутом. Между мной и костром, между мной и девушкой Оксаной, мной и историей с географией, мной и всем остальным человечеством.

— Айда молотить! — Я легко, по-молодому, поднялся. Черт с ними, с ребрами, в конце концов, что, не ломал я их, что ли? — Где у вас Вторая Поречная конкретно? Веди давай, вот тебе первое задание.

— Как — где? Мы на ней и были. Я живу на Второй Перечной. Мы убежали с нее. Она кончилась еще там, ты не понял, дядечка?

Вы знаете, что такое удары судьбы? Нет! — хотелось бы мне продолжить в известном ключе, — вы не знаете, что такое...

Но я был бы не прав тогда.

Хотя каждый раз, сделав все зависящее от тебя, когда вроде и срослось, и склеилось, и притерлось, когда работа исполнена на девяносто девять и девяносто девять, заветные аффинажные четыре девятки, ан глядь! — появляется вдруг мелочь, соринка, царапина и портит вид на Мадрид, и она, эта дрянь несущественная, зудит и пакостит, как сквалыге горечь потерянного пятака всегда застит радость от найденной сотни.

— Этого не может быть, — сказал я с душевностью, какой сам от себя не ожидал, — этого быть — не может! Наша конечная цель находится именно на Второй Поречной, вон в ту, — махнул рукой, — сторону.