Онлайн книга «Искатель, 2008 № 08»
|
То ли от воздуха, то ли от воспоминаний закружилась голова, и он, присев на свежеструганную лавочку, закурил — контузия все еще давала себя знать, — а затем, когда прошла дурнота, спустился с платформы и по знакомой тропинке зашагал к дому. Он решил идти лесом — так короче и путь хорошо знаком с детства. Сергей вдруг подумал, как удивительно устроен человек: только сегодня утром он приехал в Москву с Восточной Пруссии, и уже идет, как в детстве, на дачу, а сердце его лишь учащенно бьется, а не разрывается в груди. Просто ему радостно и одновременно грустно от воспоминаний, но страшная усталость притупляет эту радость и грусть. Утром, когда он ехал с вокзала домой в Южинский, все казалось неправдоподобным сном; не верилось, что позади и война, и боль, и госпиталь, и прощание с знакомой медсестричкой. Ключ от квартиры, который он зашил в гимнастерку, чтобы не потерять, после последнего ранения куда-то задевался, и, подойдя к знакомой двери, внешний вид которой за время его отсутствия почти не изменился, он с замиранием сердца нажал кнопку звонка — четыре раза, как до войны. Дверь почти сразу открыли, на пороге стояла длинноногая, глазастая незнакомая девчушка. Они с удивлением уставились друг на друга, и тут Сергей вдруг понял, что перед ним его соседка Наташка, только теперь это не угловатый, нескладный подросток, а девушка с тщательно уложенными колечками на узком лобике и миловидным личиком с остреньким подбородком. Открылась дверь напротив, и из нее вышла тетя Вера — она мало изменилась, только голова стала совсем седой. Увидев Сергея, Вера Николаевна выронила кастрюльку, всплеснула руками, бросилась к нему, заобнимала, зацеловала, приговаривая сквозь слезы: — Сереженька, дорогой ты наш, какой ты стал. Что эта проклятая война делает! Захлопали двери, и вскоре вокруг него столпились все обитатели квартиры, кто оказался в этот субботний день дома: обнимали, жали руки, целовали. От соседей Сергей узнал, что мать и сестра получили его последние письма из госпиталя и, готовясь к приезду сына и брата, сегодня утром уехали на дачу к дядьке Пахому, чтобы устроить там все поудобнее и увезти вчерашнего бойца на природу для поправки. После бесконечных расспросов и разговоров, вкусного обеда, который на скорую руку соорудили тетя Вера и еще одна соседка, Сергея наконец отпустили. Ключ от комнаты он нашел под стертым половичком — там его обычно оставляли до войны. Он открыл дверь, вошел и узнавал и не узнавал их жилище. Комната показалась очень большой, наверное, потому, что многие знакомые вещи куда-то исчезли — мать с сестрой не уезжали в эвакуацию и в самые тяжелые годы топили печурку, используя мебель вместо дров. В то же время появились новые, незнакомые предметы: вместо двуспальной кровати отца с матерью — тяжелого красивого мастодонта с бесконечными блестящими шишечками — стоял потрепанный черный кожаный диван; исчезла узкая низкая кушетка, на которой он спал мальчишкой; зеленоватую, старинную люстру с бисерными подвесками сменил бумажный самодельный абажур, разрисованный, скорее всего, матерью. Впрочем, Сергею было сейчас не до изменений в обстановке — он вздыхал, впитывал в себя запахи мирного, домашнего очага, его родного дома. Ему даже казалось, что он улавливает знакомый аромат отцовского одеколона. Он стащил сапоги, плюхнулся на услужливо скрипнувший диван; лежал, и комната, и все вещи плыли по кругу перед его открытыми глазами, плыли, успокаивая и убаюкивая, даря его заиндевевшей душе долгожданный покой. Кажется, кто-то из соседей осторожно заглянул в комнату, веки вдруг стали тяжелыми, не хотели подниматься, и он не заметил, как уснул. |