Книга Искатель, 2008 № 10, страница 52 – Журнал «Искатель», Александр Юдин, Петр Любестовский, и др.

— Какой?! — воскликнул Костромиров. Но, кажется, ответ ему уже был известен. Старый охотник, по-видимому, тоже все понял, потому что медленно, с потерянным видом сел на землю рядом с Вадимом.

— Вот именно, — кивнул следователь. — У них нет сердец — ни у одного, ни у другого нет сердца...

— Что ж, — заявил Горислав Игоревич, решительно потирая руки, — по-моему, настало время посетить пасюковский пещерный храм.

Следователь недоуменно воззрился на Костромирова.

— Уж не думаешь ли ты, профессор, в самом деле...

— Слышь, следователь, — перебил его Егорыч, — а ты Антонине моей про то сказывал?

— Про что? — не понял сразу Хватко.

— Ну, про то, что у этих туристов сердца пропали.

— Нет... да и как бы я сказал? Она же глухонемая! Я сразу вас искать побежал, чтобы вы понапрасну по тайге за тигром не гонялись. И не до того мне было — там сейчас и так полный раздрай... Уховский, ядрен-матрен, пропал куда-то! А спелеолог этот, Сергей, ну, который последний из группы Пасюка еще жив — тот, понимаешь, чуть ли не в истерике. Тоже все бежать куда-то порывается...

Показалось Костромирову или старый охотник действительно вздохнул с облегчением? Интересно, какая ему разница, знает его супруга об отсутствии сердец у трупов или нет?

— Уховский пропал? — уточнил Горислав. — А карабина он с собой не прихватил случайно?

— Откуда ты знаешь про карабин? — удивился Вадим.

— Ну, вот и выяснили, кто таков наш ворошиловский стрелок, — поворачиваясь к Антону Егорычу, заявил ученый.

— Да на какого лешего ему это надо?! — поразился старик. — С ума он, поганский царь, спятил, что ли?

— В общем и целом, так оно и есть, — согласился Костромиров. — Но сначала я должен вам кое-что объяснить.

— Это точно, — согласился следователь. — Только дайте, ради бога, попить — в горле совсем пересохло...

— Ну, вот что, — распорядился охотник, — сделаем привал. Нам с профессором тоже жевнуть бы чего не помешает...

Он споро надрал бересты, развел костерок, потом достал из своей котомки чайник, куда-то с ним сбегал, а вернулся уже с полным. Не прошло и четверти часа, как все трое, удобно расположившись на ближайшей колодине, попивали из алюминиевых кружек ароматный травяной чай и с аппетитом закусывали сухарями — все это нашлось в берестяной котомке Антона Егоровича.

— Мне сразу фамилия «Уховский» показалась знакомой, — начал Горислав Игоревич, раскуривая трубку, — а когда сейчас Антон Егорович упомянул, что Уховский очень хорошо разбирается в местной флоре, меня наконец осенило: вспомнил я, где и при каких обстоятельствах с ним встречался и почему фамилия его мне знакома. В общем, никакой он, конечно, не историк, а на самом деле — биолог, кандидат биологических наук, но фамилию свою он при знакомстве с нами несколько исказил, настоящая его фамилия — Ушинский. Видимо, узнав меня, он не захотел, чтобы я, в свою очередь, вспомнил его, вот и назвался другой фамилией. А в спешке она вышла довольно сходной с прежней — подлинной: Ушинский — Уховский.

— А зачем ему все это было надо? — спросил Хватко.

— Вот, слушай. В действительности Ушинский Андрей Андреевич (имя-отчество он менять не стал) был единомышленником, ближайшим соратником и соавтором некоего Хоменко — лжеисторика, «труды» которого — прежде всего, так называемую «Новейшую историографию» — я подверг критике на специально созванной конференции в МГУ (помнишь, Вадим, в поезде о ней шла речь?), и критике довольно-таки... гм... резкой. Ты знаешь, Вадим, порой я бываю довольно эмоционален... Согласен, согласен — чересчур эмоционален. Ладно, поехали дальше. Так вот, ни Хоменко, ни Ушинский ровно никакого отношения к исторической науке не имеют; Хоменко, по-моему, профессор физики, а наш Ушинский — вообще биолог. Как я уже говорил — кандидат наук. Тем не менее бредовые хоменковско-ушинские идеи получили довольно значительное распространение в обществе, а их псевдонаучными трудами по сию пору книжные магазины завалены. Ну вот... По прошествии какого-то времени после той приснопамятной конференции мне сообщили, что у этого самого Ушинского произошел нервный срыв — вроде он набросился на своего коллегу и едва не перегрыз тому горло. Какой-то совершенно кошмарный, дикий случай! В результате оказался под следствием, потом его положили в психиатрический институт имени Сербского и признали невменяемым, диагноз: «сверхценная идея и мания преследования на фоне неврозоподобной шизофрении». Некоторые ученые мужи обвиняли потом меня, что, дескать, в случившемся есть и моя доля ответственности. Но сам-то я убежден: Ушинский изначально был больным человеком, оттого и увлекся теорийками г-на Хоменко. Впрочем, они — два сапога пара, в психопатическом смысле... Ну а что произошло дальше, я, как и вы, могу лишь предполагать. Естественно, по выходе из клиники Ушинский оказался в незавидном положении; вполне возможно, потерял работу. И, похоже, во всех своих бедах винил исключительно меня. На историческом поприще он потерпел фиаско, в биологию, по-видимому, возвращаться уже не хотел, но тут им овладела новая «сверхценная идея» — из области криптозоологии: он увлекся поисками реликтового гоминида — «снежного человека». А дальше — известно: волей всесильного случая он встречается в поезде со мной и вдруг, к своему ужасу, узнает во мне своего «гонителя», ненавистного разоблачителя!.. Впрочем, там, в поезде, он еще держался (скорее всего, успокоительные декокты, которыми его накачали в Сербского, на тот момент не выветрились), но когда мы, по злой иронии судьбы, встретились снова, тут уж произошел решительный рецидив болезни. Наверняка он не поверил в случайность новой встречи — напротив, она явилась для него окончательным доказательством, что я продолжаю его преследовать, может, снова хочу подвергнуть публичному осмеянию, и... и результат налицо. Если принять во внимание диагноз — а шизофрения, как известно, неизлечима, — вполне объяснимо, почему он решил свести со мной счеты, когда тому представился случай.