Книга Голые души, страница 21 – Любовь Левшинова

— Хотела бы я сказать, что взяла себя в руки и все исправила, но я не взяла. Не было сил. И я наказала себя главным страхом: рассказала о зависимости родителям. Меня настолько уже не было «здесь», что последствий я не боялась. Самым кошмарным было видеть тотальное разочарование в их глазах. Горький плач мамы, скупые ужимки отца. Папа мне тогда пощечину отвесил, мама бросилась в истерике выдирать волосы: чтобы купить вещества, я продала много всего. Ничего не было, насилием это нельзя считать, потому что я заслужила. И заслужила гораздо больше, чем два пинка в грудь и пощечину. Они имели право закидать меня камнями. Я бы им не мешала. – Тат криво улыбнулась. Это было бы честно. – Они спасли меня. В прямом смысле. Заперли на месяц в квартире, не выпуская никуда одну, затем – в загородном доме на лето. Пока я была на даче, они переехали. Вернулась я уже в новый дом. Связи со всеми оборвала неожиданно. Даже те, кто ни о чем не знал, больше не могли меня найти. Я начинала заново.

Она вздохнула. Скорбь по утраченным шансам испарялась с кончика языка – ничего нельзя было изменить. Дрейк это знала.

— Мама с папой пожертвовали для меня всем. Сестра тоже. Ника перевелась в другую школу, родители уволились из риэлторской фирмы и открыли свою. Я сломала им жизни, а они мне помогли. Я никогда себя не прощу. И всегда буду им благодарна. Только поэтому знаю, что в жизни бывает свет. Не внутри меня, но хотя бы рядом. – Тат коротко улыбнулась. – В общем… – Дрейк поправила волосы, встряхнула головой, отбросила наваждение воспоминаний. – Больше на мумию я ходить не смотрела. Не потому, что тот случай, – она нервно сглотнула, – разбил мне сердце, нет. Только надколол. Остальное я раскрошила сама.

Крис осторожно взял Дрейк за руку, чуть сжал ладонь. Она не сопротивлялась. Но и не отвечала. Отчаяния в ее глазах, жестах, образе – мегатонны. Крис хотел бы обнять ее, впитать ее боль, только не мог.

— Чего ты сейчас хочешь? – через минуту тихо поинтересовался он, готовый помочь чем угодно: разбить здесь все витрины, напиться, прыгнуть в Неву.

Но Дрейк обернулась на парня, мазнула пустым взглядом по его лицу, поджала губы и бесцветно выдохнула:

— Знаешь, Крис… я уже ничего не хочу.

Встала и вышла из зала.

Вертинский смотрел вслед ее тонкой фигурке, за которой шлейфом волочилось горе, и молчал. Но знал, что делать. Не умом, не сердцем, но чем-то в груди почувствовал, что сейчас нужно Дрейк.

Поймал ее на каменной дорожке у музея, аккуратно взял под руку, повел за собой к машине. Кинул короткое «поехали» в ответ на ее нечитаемый взгляд и завел мотор.

Татум молча смотрела в окно, излучая тихую грусть. Не строила из себя несчастную, не ждала утешений, действительно – ничего не хотела. Он сам попросился в царство ее скорби, Тат разрешила присутствовать. Больше она ничего ему не была должна.

Дорога в тепличном молчании пролетела быстро. Крис припарковался у своего дома, кивнул Тат на выход. Она только пожала плечами, без интереса следуя за парнем.

Вертинский снова схватил ее за ладонь и повел за собой, будто боялся, что Дрейк сбежит. Она ведь всегда так делала – исчезала, оставляя после себя желание встретить ее снова.

Крис, очевидно, был счастливчиком. Стремление приковать ее к себе цепью и никуда не отпускать, как в поместье, вновь разлилось в груди, но Крис мотнул головой, отгоняя навязчивые мысли: он не хотел действовать из эгоистичных побуждений.