Книга Гордость и предупреждение, страница 100 – Любовь Левшинова

Провал.

«Молодец, Кристиян, запорол бизнес-встречу из-за какого-то ублюдка и его сучки. Ну ты и неуравновешенная тряпка, поздравляю.

Ты все просрал, Вертинский».

— Надо было вызывать шлюх, – выдохнул Крис, залпом осушил стакан виски. – Хотя здесь их и так достаточно.

Двадцать четыре часа спустя

— Мне кажется, это была не такая уж и плохая идея, – протянул Вертинский на ухо Тат, улыбаясь проходящим мимо гостям.

— Что именно? Позволить твоему отцу затащить нас на романтический уикенд или выпустить меня из туалета без трусиков? – Дрейк постаралась возмутиться, но расползающаяся на лице улыбка не позволила.

— И то и другое, Дрейк. И то и другое. – Крис поцеловал ее в висок, думая, что все не так уж и плохо.

Татум

Татум чувствовала себя дерьмово. Встреча со «старым другом» выжала из нее соки, смотала нервы в клубок, с которым Виктор игрался, как двухмесячный котенок. А она играла роль легкомысленной девчонки. Смеялась над его шутками, пила, непринужденно болтала. Она понимала, что это не последняя встреча. Они и не разговаривали толком. Делали вид, будто были дальними знакомыми, расшаркивались в вежливости, прятали чувства и натягивали улыбки.

Фальшь. Ни одного стоящего слова. Кино для фона, пока занимаешься уборкой дома.

Татум было плохо от выпитого алкоголя и от девяти выкуренных сигарет, но первым делом, когда пришла домой, Дрейк открыла бутылку вина, припрятанную на черный день.

На душе – на том месте, где она должна быть – было мерзко, гадко, отвратительно. Все зависит от степени религиозности, иначе все можно списать на сильный эмоциональный стресс и водку с тоником на пустой желудок, но британские ученые выяснили: как только человек умирает, тело становится легче на пару сотых грамма – считается, из-за того, что душа покидает тело.

Эта пара сотых грамма у Татум болела гнилым зудом. Хотелось пробить грудную кость, захлебнуться в крови, услышать хлюпанье пробитых мышц и отмирающих нервов – главное, чтобы внутри не было так гадко. В такие моменты совершают самоубийства. Но Тат не тянется к баночке со снотворным – просто хочет, чтобы ее обняли.

Она обещала себе, что больше не будет испытывать этого чувства. И соврала. Снова наступала себе на горло, нервно смеялась над его шутками и делала вид, что тонет в приятных воспоминаниях. А хотелось – просто никогда больше не видеться.

Виктор так и не сказал, что ему было нужно. Устроил фарс в ресторане под личиной ужина старых друзей, но искренним не был. Вторил ее смеху над его шутками.

Дрейк успела сжечь яичницу, выпить половину бутылки в одно горло, блевануть на ковер в гостиной и расплакаться. Успела взять себя в руки, убрать рвоту с ковра, выкинуть подгорелую яичницу и приготовить крепкий кофе до того, как набрала вшитый в память номер. Он ответил сразу.

— Привет.

— Привет, баржа.

— Это был последний раз, когда ты меня так называешь, – с иронией пригрозила Тат.

Всегда думала, что родители назвали ее именем необычным, подходящим под необычную фамилию. В тринадцать узнала, что Татум означает «ферма». Люк же вычитал, что с одного из шотландских диалектов «Татум» и вовсе – «баржа». Приплыли.

— Кто-то напился. – Люк в экране хохотнул.

Его смех разнесся по комнате и разбился под потолком тысячью цифровых помех.