Книга Цвет греха: Алый, страница 50 – Александра Салиева

Не реагирует. Стакан убирает в посудомойку.

А у меня нервы и так на пределе!

— Чего ты хочешь? – подскакиваю на ноги. – Просто скажи, что мне сделать, чтобы это всё закончилось! – бросаю в отчаянии.

Выходит куда громче, нежели рассчитываю. Зато результативно. Мой крик словно бьёт по его разуму, слишком заметно отражается на мужском лице неприятное болезненное чувство. А как только Кай справляется с ним, заново поравнявшись со мной, подхватывает под локоть, ведёт за собой вглубь жилища.

В спальню.

Там…

Эва

Бардак. Из мебели – всё та же массивная низкая кровать, как я помню, и кресло с высокой спинкой, только сегодняшней ночью оно сдвинуто и другую сторону, ближе к окну. Куда больше предметов интерьера в примыкающей ванной – они-то и составляют весь беспорядок. Содержимое шкафчиков и полочек сметено и разбросано повсюду, в обоих комнатах, по полу. Преимущественно: баночки с таблетками и ампулы с обезболивающим, полотенца с запёкшимися на них багровыми пятнами, использованные за раз салфетки и повязки.

И если я замираю, оглядывая всё это безобразие, застыв посреди спальни, то Кай банально игнорирует, проходит дальше, расстёгивая на ходу рубашку. А стоит верхней части его одежды соскользнуть с плеч и плюхнуться на пол, как я забываю об окружающем.

Что я там про бардак говорила?..

— Тебе в больницу надо!

Рана, когда-то залатанная Имаи-саном, выглядит жутко, прежде держащаяся на одном честном слове повязка насквозь пропитана кровью и отваливается почти сразу вслед за рубашкой, стоит мужчине чуть пошевелиться. Не только сами швы в ужасном состоянии. Большую часть торса украшают многочисленные гематомы, синяки и кровоподтёки, словно мужчину несколько часов подряд избивали с особой жестокостью.

Как он вообще на ногах держится?..

Держится.

И не только.

— Швы разошлись, – отмахивается он от моего вопля.

Останавливается на границе ванной, задумчиво разглядывает жалкие остатки уцелевшего за раскрытыми настежь дверцами. Где-то здесь решается и моя недавняя дилемма. Из прихваченного мужчиной и спрятанного прежде в карман – мазь от синяков. Судя по всему, ей-то он и собирается воспользоваться, притом по самому что ни на есть прямому назначению, а не всему тому, что моя многострадальная фантазия успевает мне подсунуть в качестве возможного ближайшего будущего с моим участием. Второй выбор Кая падает на банку с дезинфицирующим раствором и валяющийся в раковине пинцет с хирургическим скальпелем, которые он щедро поливает резко пахнущей жижей, пока я стою и размышляю на тему того, наслаждаться ли тем, как он сдохнет от заражения среди всего этого безобразия, занимаясь самолечением, или же всё-таки помочь.

Однажды уже помогла…

Самой себе проблем нажила.

Если его не станет, одной серьёзной проблемой меньше.

Ведь так?

Вот только менее больно смотреть на него не становилось.

Что сказать, дура я…

— Давай помогу, – вздыхаю, в продолжение своих мыслей, сокращая расстояние между нами.

Чем и заслуживаю встречный тяжёлый оценивающий взор. С явным сомнением в моей адекватности, а также подозрением в откровенном сумасшествии.

— Действительно поможешь? – мрачно отзывается Кай. – Или прирежешь.

Поджимаю губы и молчу. К тому же забрать инструменты, несмотря на сказанное, он позволяет. Как и позволяет справиться с тем, чтобы убрать торчащие с краёв раны уже бесполезные нити. Заново наложенная повязка выглядит куда лучше, странным образом немного успокаивает мои расшатавшиеся нервы, хотя вряд ли меня можно признать специалистом по этой части. Зато теперь я удостоверяюсь наверняка, зачем ему та мазь. Остатки точно такой же я нахожу среди разбросанного в спальне мусора. Открутив крышку новой, выдавливаю понемногу, размазывая средство по особо повреждённой коже рядом с наложенной повязкой, пока всё такая же мрачно молчаливая жертва моего случившегося приступа добродетели стойко терпит, ни звука больше не проронив, упираясь обеими руками в край раковины, наблюдая за всеми моими манипуляциями через зеркало, висящее перед ним. Сама стараюсь поменьше смотреть на мужчину в ответ. И почти не думать о том, каким же дьявольски горячим и твёрдым он вновь ощущается под кончиками моих пальцев, даже если касаться совсем невесомо.