Книга Запасные крылья, страница 69 – Лана Барсукова

На этот раз Ятгыргын кивнул вполне осмысленно и, что важно, утвердительно.

Через минуту Стрежак уже осматривал рожу Ятгыргына. Тот смотрел куда-то в небо, и взгляд его ничего не выражал. Он как будто отсутствовал, равнодушно отдавая свое побитое лицо на обозрение, но глубоко спрятав мысли и чувства.

Стрежак закончил осмотр и тяжело перевел взгляд на Зуева:

— Это как понимать?

Зуев изобразил тень обиды. Дескать, он тут не при делах. Командир взвода и сам желал бы знать, откуда такое явление.

— Не могу знать, – доложил он.

Тогда Стрежак развернулся к Ятгыргыну. Он даже не успел задать вопрос, как тот, не отрывая взгляда от неба, равнодушно и обреченно, глухим голосом сказал:

— Ударился. Сам. Тумбочка.

Для него эти два офицера различались только количеством звездочек на погонах. Оба из одного мира, а значит, из одного теста.

И тут тот, что постарше, переспросил:

— Точно тумбочка? А может, дверной косяк? Или о порог запнулся?

Это было так неожиданно, что Танат оторвался от неба и впервые с интересом посмотрел на Стрежака. Суровый, сильный, похожий на вожака. За таким идет стая. Такие не гнутся от ветра. В какой-то момент захотелось сказать правду. Это желание разрасталось, как мыльный пузырь, переливающийся радугой надежды. Ятгыргын замешкался.

— Говори, – нервно взвизгнул Зуев, вспотевший от волнения.

Голос Зуева как иголкой проткнул шар, и тот лопнул вместе с намеком на надежду.

— Никак нет. Тумбочка. – Ятгыргын снова увел взгляд в небо.

— Ладно, – хмуро ответил Стрежак. – Свободен.

Зыркнул на Зуева, как кипятком плеснул, и пошел прочь, утаптывая в снег свое недовольство.

Зуев мысленно перекрестился, а спустя несколько дней даже решил, что Полкан забыл эту историю. Но сегодня, докладывая о побеге Ятгыргына, был неприятно удивлен. Стрежак, оказывается, запомнил ту битую морду.

Особенно кисло стало на душе Зуева, когда Стрежак, дождавшись, когда они останутся одни, сказал, как припечатал:

— Тогда, на стрельбище, так и не выяснили, снайпер ли тот солдатик. Молись, лейтенант, чтобы сегодня не пришлось это узнать. И боюсь, стреляет он хорошо, очень хорошо.

«Памятливый, сука!» – выругался про себя Зуев и почувствовал, как струйка пота нервно холодит хребет.

Стрежак решил самолично выдвинуться по маршруту следования Ятгыргына. В этом не было никакой надобности, средства связи позволяли руководить операцией дистанционно. Но слишком муторно было на душе, чтобы сидеть на месте.

Тревога поднималась в нем, как тесто в квашне. Он утрамбовывал ее волевыми усилиями и почти физически ощущал, как тщетны его старания. Тревога разрасталась, словно наполняясь крохотными пузырьками воздуха, которые поднимали ее все выше и выше. Скрутило в тугой узел дыхание, перехватило горло, зашумело в ушах, заломило в затылке. Стрежак застонал и понял, что или рухнет от напора непонятного ему и прежде неведомого чувства надвигающейся катастрофы, или начнет двигаться, что-то делать. Сжав зубы, он вел свой маленький отряд, прорезая лыжами девственный простор снежного покрывала. Колкий ветер царапал лица, словно пытался удержать их.

Так, почти не помня себя, Стрежак довел группу до берега. Тут река делала кокетливый изгиб, и в сокровенном месте ее излома стояла избушка. Даже снег не смог придать ей благообразный вид. Брошенная, с проломившейся крышей, покосившаяся на одну сторону, она выступала на фоне снежной равнины, как гнилой зуб из заросшего бородой рта. Как и положено рыбацким избам, окна были повернуты к реке. Тугой колымский ветер теребил тучи, которые бросали на землю свои хмурые тени.