Книга Ищу маму для папы — спецназовца, страница 14 – Рошаль Шантье

Умывшись ледяной водой, тихонько прикрываю за собой дверь ванной комнаты.

— Не спится? — спрашивает Тихон… эээ… голосом, соответствующим имени. Но я все равно вздрагиваю. Спала неважно потому что.

— Ага, а в-вам… тебе?

— Воды попить. Доброй ночи, Стеша.

Он разворачивается в сторону гостиной, где разложен диван, когда я окликаю:

— А это ты мне шторы задернул?

— Я. Не надо было?

— Не надо, — головой мотаю. — Я темноты боюсь.

Он задерживает на мне долгий взгляд:

— Извини, — я уже готова сама сбежать из-под изучающих глаз, когда: — Стефания, тебе помощь нужна?

— Н-нет, спасибо. — И, прежде чем он успевает что-то добавить, таки сбегаю: — Доброй ночи, Тихон.

Еще несколько раз за ночь я просыпаюсь и проваливаюсь в сон снова и снова. Мне снится однообразная ересь: я бегу, Денис догоняет, падает на колени, плачет. Когда я отпихиваю, бьет, грозится, чтобы была с ним. Я перестаю упираться, и он снова клянется, что любит, целует разбитое лицо, баюкает, как ребенка и уверяет в своих чувствах. И снова по кругу. Боже.

Но каждый раз, когда я выныриваю из этого адского пламени, хватаюсь взглядом за включенную на столе лампу и открытые шторы и, тихо выдохнув, понимаю, что реальность у меня другая. Пока.

— Утречко, Стефания! — басистым голосом весело говорит Семен. — Кофе, а то выглядишь аки зомбачка!

— Женщинам такого не говорят сынок, — начинает Тихон, а после в кухне появляется его внушительная фигура. — Но да, кофе Стефании Андреевне действительно не повредит.

— Звучит так, будто мне уже ничто не повредит! Даже смерть! — фыркаю я. Закатываю глаза, но улыбаюсь.

Живое такое утро, теплое, милое даже. Но главное: чувствую себя живой.

— Плохо спала? — спрашивает Тихон, ставя турку на плиту.

— На новом месте приснись жених невесте! — шутит Сэм, но эта шутка не смешная.

Я глупо застываю, снова с головой выдавая свое уязвимое состояние перед коронованным начальством и его пятнадцатилетним отпрыском. Цесаревич, к слову, бате только немного уступает в росте, в плечах, и во вредности. Но последнее исследовано мною не до конца.

— Спала действительно так себе. С непривычки, наверное, — пытаюсь вернуть себе моральный облик уверенной особы. К мямле уважительное «Андреевна» не прибавляют.

— А ты привыкай, птичка. Папа же тебе роль няньки предлагал? — со знанием дела толкует бесстыжий. И улыбается так… Так, будто я не тетка, а… Вот ведь вертихвост! — Соглашайся, Стеш. Не обидим, — и подмигивает. Засранец.

Не знаю, идет у меня из ушей пар или нет, но от недосыпа точно ни следа.

— А ты, маленький пакостник, яйка с пола подбери и дуй в ванную бивни чистить. А то тетя Стефания Андреевна не только к голове твоей куриную тушку приложит. Понял?

— Уже и пошутить нельзя, — Семен закатывает очи, обижено поджимает губехи и сваливает. Надо же, какие мы нежные!

— А ты молодец, — посмеивается Тихон. Он в нашу перепалку не вмешивался, наблюдал.

— Раунд, — губы сами в улыбке расплываются. Я поднимаю два пальца и сдуваю воображаемый дым из воображаемого пистолета.

— Но насчет няни ты бы подумала. Арсению ты понравилась, Семена на место можешь поставить.

— И первую помощь оказываю! — подкидываю тезисов в собственный послужной список.

— Собеседница хорошая, дама красивая, вино пить приятно… — с улыбкой подыгрывает Тихон.