Книга Исповедь, страница 51 – Сьерра Симоне

— Теперь соси, – велел я. Мимолетная улыбка коснулась ее губ – улыбка, которая говорила о «Лиге плюща», финансовом анализе и вкусе к хорошему шампанскому, – затем ее голова стала ничем иным, как колышущейся массой темных волн у меня между ног.

Теперь я застонал не сдерживаясь. Было ли в моей новой жизни что-то такое, чего мне не хватало больше, чем представшая перед моими глазами картина? Голова, нетерпеливо двигающаяся между моих бедер? Но потом я вспомнил тот понедельник, Поппи, склонившуюся над пианино, и ее киску, единственное, что было в моем поле зрения. Как она сидела на мне, как терлась клитором о член.

Мне много чего не хватало.

Мои бедра и ноги практически вибрировали от подавляемого желания толкнуться в ее рот, и я немного себе это позволил, запустив руки в ее волосы и таким образом удерживая Поппи над членом. Я приподнял бедра вверх, пока не коснулся задней части ее горла, и скользнул обратно, содрогаясь от легких прикосновений ее губ, зубов, языка и нёба, которые разжигали во мне пламенное желание. Мой член еще никогда не был таким твердым, я был в этом уверен, и, отстранившись от ее губ, я мог видеть каждую вздутую вену, мог чувствовать болезненно набухшую головку.

Именно в тот момент я ощутил потребность в ее киске. Если это в последний раз, если этому не суждено повториться, тогда я просто должен это сделать. Я имею в виду, что уже и так совершил смертный грех, позволив ей отсосать у меня. Если я заставил бы ее снова потереться складочками о член, хуже уже не стало бы, верно?

Или, может, я мог бы войти лишь наполовину, чуть проникнуть в нее? Это все еще не считалось бы настоящим сексом, полноценным актом, и я сразу бы вытащил член обратно. Мне просто хотелось испытать эти ощущения один раз. Только раз.

Черт побери, я рассуждал как подросток. Но в тот момент мне было наплевать, поскольку я испытывал безумное возбуждение от вида самой прекрасной женщины, стоящей передо мной на коленях, с приоткрытым ртом и жаждущей киской.

— Сними шорты и залезай на столешницу, – приказал я. Она встала, разделась, пошла на кухню (где, к счастью, все жалюзи были закрыты) и запрыгнула на столешницу.

Я медленно приближался к ней, жар волнами разливался по телу от осознания того, что я играю с огнем, что подхожу к точке невозврата, но я хотел, я жаждал прыгнуть в неизвестность, если этой неизвестностью была Поппи. Было трудно волноваться о чем-то еще.

Я почувствовал ее запах, когда подошел к столешнице, смесь возбуждения, мыла и легких ноток лаванды. Я раздвинул ее ноги в стороны, насколько позволяла столешница, притянул Поппи к самому краю и прижался к ней, а член скользнул по ее складочкам.

Она облизнула красные губы, когда встретилась со мной взглядом, так, словно была хищницей, готовой сожрать меня, но это возымело обратный эффект, и внезапно я стал одержим идеей размазать эту красную помаду, которая даже в три часа ночи по-прежнему оставалась в идеальном состоянии, как будто Поппи повторно накрасила губы перед приходом сюда. «Да, – решил я, – когда закончу с ней, этот тщательно нанесенный оттенок будет повсюду, и она почувствует себя отмеченной, поймет, что ею овладели».

Я наклонился и впервые поцеловал ее.

Ее губы были мягкими, как я и предполагал, и даже мягче, но при этом Поппи упрямилась, чего я совершенно не ожидал, и не сразу поддалась мне. Если бы я не жил той жизнью, которая у меня была до принятия обета, я бы, наверное, не понял ее неуступчивости.