Книга Развод. Измена на свадьбе, страница 33 – Ари Дале

— Черт, — Руслан пальцами трет переносицу. — Иду, — смотрит на меня. — Подожди меня здесь, пожалуйста, Алена принесет тебе кофе, — говорит нарочито громко и сосредотачивается на Алевтине Дмитриевне. — Мама, мы с тобой обсудим все позже, — заявляет безапелляционно настолько жестким тоном, что даже у меня ледяные мурашки бегут по позвоночнику.

Плечи свекрови же поникает. Она больше ничего не говорит, просто кивает.

Руслан бросает на меня нечитабельный взгляд, после чего выходит, но дверь за собой не закрывает. Хорошо, хоть секретарша возвращается на свое рабочее место, иначе мне пришлось бы с двумя стервозными дамочками, ведь я тут же оказываюсь под прицелом свекрови.

— Ты никогда не станешь частью нашей семьи, — шипит Алевтина Дмитриевна, не хуже змеи. — Лучше бы твоя матушка избавилась от тебя еще до рождения, как планировала.

Смотрю на свекровь и пытаюсь понять, о чем она говорит. Но злобное выражение лица женщины стирает любые другие эмоции, которые могли подсказать мне, что Алевтина Дмитриевна имеет в виду. Поэтому приходится сглотнуть ком, образовавшийся в горле.

— Что вы такое говорите? — встаю, чтобы не смотреть на женщину снизу, а быть с ней наравне. — Я свою маму никогда не видела.

Алевтина Дмитриевна сужает глаза, недолго смотрит на меня, после чего ее губы растягиваются в коварной ухмылке.

— Так, ты ничего о Настеньке не знаешь? — хмыкает она. — Хочешь, поведаю занимательную историю? — упирается бедрами на стол Руслана и хватается за столешницу.

Переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь понять, чего добивается свекровь. Я знаю о маме все, что нужно. Они познакомились с отцом еще в университете. Долго дружили, потом сошлись. Но, видимо, жизнь от зарплаты до зарплаты маму не устраивала. В итоге, она ушла куда глаза глядят, оставив малышку-меня с отцом. Мне тогда где-то годик был.

Папа днем работал в офисе, а по вечерам шабашил на стройке, чтобы прокормить дочурку. Поначалу соседка за мной присматривала, а потом приехал дедушка. Папы не стало, когда мне было где-то три года. Рак. Я почти не помню его. Только по черно-белым фотографиям, которые нашла в комоде у дедушки, поняла, что он был темноволосым красавцем с задорной широкой улыбкой. А по рассказам дедушки узнала много о нем самом, например, о его любви к жареной картошечке с молоком, которую я тоже обожаю.

Папа был второй любимой темой дедушки. Он мог часами рассказывать о своем сыне. Зато когда я однажды спросила о маме, дедушка изменился в лице и приказал больше эту тему не поднимать. Основную информацию о родительнице я получила от соседки. Услышанного мне было достаточно, чтобы никогда больше не задаваться вопросами о матери.

Но глядя сейчас на Алевтину Дмитриевну, и ее приподнятую бровь, которая как бы говорит: “Ну что рискнешь узнать? Или струсишь?”, начинаю мучиться сомнениями. С одной стороны, любопытство появляется где-то на задворках души, куда я запихала желание иметь любящую маму. А с другой — зачем оно мне нужно? Если бы мама хотела, она бы нашла меня. Тем более, мы с дедушкой до последнего жили в квартире папы.

— Нет, спасибо, — принимаю решение во мгновение ока и, видимо, этим выбиваю свекровь из колеи.

Ее рот приоткрывается, а брови взлетают.

— Уверена? — в голосе отражается растерянность.