Книга Его пленница. На грани ненависти, страница 6 – Дарья Милова

Ссадина тянется от линии роста волос к виску, кожа вокруг припухла и багровеет.

— Прекрасно, — выдыхаю я, кривясь. — Просто шикарно.

Я ещё не успеваю отвести взгляд от собственного отражения, как в комнату врывается отец.

Без стука. Без предупреждения. Как всегда.

— Ева!

Дверь с грохотом ударяется о стену. Он входит быстро, тяжело, с лицом, будто сейчас начнёт ломать мебель.

Я поворачиваюсь, инстинктивно сжимая пальцы в кулаки.

— Ты вообще соображаешь, что творишь?!

Он орёт. По-настоящему. Громко, с надрывом. Так, будто хочет вытряхнуть из меня вину.

— Ты разбила машину вдребезги, Ева! Вдребезги! Как ты вообще осталась жива, мать твою?!

Он размахивает рукой, как будто ищет, чем бы швырнуть.

Глаза красные. Скулы сведены.

Этот человек — не просто зол. Он взбешён до предела.

— Ты села пьяная за руль, — продолжает он, подходя ближе. — Ты могла убить себя! Могла убить кого-нибудь на дороге!

И не отводя взгляда от собственного отражения, тихо говорю:

— Но не убила.

— Да пошла ты, Ева! — он срывается. — Знаешь, сколько денег ушло на то, чтобы все молчали? Сколько я заплатил, чтобы эта история не ушла в прессу, чтобы никто даже не узнал, что ты была за рулём?!

Он хватает со стола мой клатч, бросает обратно, как ненужный мусор.

— Тебе всё с рук сходит, потому что ты — Лазарева. Но даже твоё имя не вытянет тебя в следующий раз, когда ты решишь сдохнуть красиво!

Я медленно поворачиваюсь к нему.

Голова гудит. Затылок пульсирует. Но голос — ровный, ледяной.

— Значит, ты не боишься, что я погибну. Ты боишься, что об этом узнают.

Он замирает. На секунду.

Я вижу, как он делает вдох — и не говорит ничего. Потому что это правда.

Потому что он никогда не волновался по-настоящему. Только о репутации. О бизнесе. Об имени.

— У тебя нестабильное поведение, Ева. И я больше не намерен это терпеть.

Я моргаю.

Он говорит спокойно.

А мне от этого ещё хуже.

— Ты думаешь, это норма — срываться в клубах, устраивать истерики, разносить репутацию семьи в пыль? Садиться пьяной за руль? Врезаться в дерево, чёрт тебя побери?!

Он не повышает голос.

Но в нём — сталь. Яд.

Как всегда, когда он по-настоящему опасен.

— Я годами закрывал глаза на твоё поведение. Отмазывал. Платил. Покрывал.

Он сжимает кулак. Вены на руке натянуты, как струны.

— Но это больше не каприз. Это болезнь, Ева. И если ты не можешь взять себя в руки — за тебя это сделаю я.

— Ты несёшь бред, — говорю я с насмешкой, хотя внутри уже кипит. — Что ты мне сделаешь? Запрёшь в башне, как Рапунцель?

Он смотрит прямо. Не моргает.

— Не сделаю.

Он делает паузу — и выбрасывает, как удар под дых:

— Я уже сделал.

Я замираю.

— У тебя заблокированы все карты, кроме одной, — говорит он. — На неё будет поступать фиксированная сумма. Каждый день. Ровно столько, сколько нужно, чтобы не сдохнуть, но и не сорваться.

Я делаю шаг вперёд.

Сердце бьётся в висках.

— Ты не имеешь права.

— Имею. Пока ты носишь мою фамилию — имею.

— Ты так не можешь! — голос срывается, в груди жар, как от удара. — Это не жизнь, это клетка!

— Ты сама в неё забралась, — отвечает он сухо. — Я лишь закрыл дверь.

Я хватаю со стола свой клатч, собираясь швырнуть в стену, но только сильнее сжимаю его, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.

— Ненавижу тебя, — выдыхаю, не пытаясь скрыть.