Книга Цветы барбариса, страница 114 – Стелла Майорова

— Ты опять за старое? — я поморщилась. — Так нельзя жить…

Он усмехнулся криво. Та же усмешка, что когда-то подбадривала меня перед первым школьным концертом.

Только теперь в ней не осталось ничего теплого и родного.

— Деньги есть? — гаркнул хрипло.

— Давай ты поешь сначала…

— Деньги, сука, есть или нет?! — резко вскочил, опрокинув тарелку. Схватил с кресла мою сумку. Я подорвалась и пыталась ее вырвать.

— Что ты делаешь?!

— Ты такая же, как твоя мать, — зашипел он. — Вечно со своей жалостью! Подачки, да?! Принесла мне крошки, чтобы совесть у тебя чистая была? Сами в шоколаде, пока я в дерьме! Да пошла ты!

Он рванул сумку.

Мы сцепились. Он толкнул меня плечом — я отлетела к стене и не удержалась на ногах. Сползла на пол. На секунду мир поплыл, и вдруг мне снова девять: я сидела в углу этой же комнаты, в обнимку с потрепанным зайцем, слушала, как мама с папой ругались. Потом — хлопок двери, мамин крик. Я побежала в прихожую и увидела папу, уходящего в зимнюю ночь без шапки.

Я кричала, плакала, тащила его за рукав: «Папочка, не уходи».

А он тогда наклонился, поцеловал меня в макушку и пообещал: «Скоро вернусь, солнышко, только ты не плачь».

И я не плакала. Часами сидела у окна, дожидалась силуэта на улице, но он так и не вернулся в тот вечер. Больше никогда не вернулся.

А я больше никого никогда не ждала.

Он распахнул дверь, даже не обернулся. Пнул пакет с фруктами на ходу.

— Тварь, — бросил он напоследок и ушел.

Я осталась на полу. Руки дрожали. И я вдруг поняла: я все еще была той девочкой у окна. Только теперь знала точно: никто не возвращается.

Я шла обратно будто в тумане.

Ноги ватные, лицо опухло от слез, я даже не помнила, когда они начались. Дворы были пусты. Ветер шевелил волосы, как чужие руки, и я вздрагивала.

Опустилась на холодную железную скамейку в сквере, кутаясь в шарф. Воздух был резкий, кусал за щеки, ветер гонял сухой снег вдоль тротуара. Я не чувствовала пальцев в тонких перчатках, но сидела неподвижно, втянув плечи: усталость придавила.

— Девушка… — рядом остановилась женщина с коляской, в очках, запотевших от мороза. Щеки у нее были красные. — Присмотрите минутку? В аптеке ступеньки, не подняться с малышом.

Я машинально кивнула. Она благодарно улыбнулась и, шаркая сапогами по утоптанному снегу, поспешила прочь.

Я осталась одна с коляской. Белая ткань ее была усыпана снежинками. Я наклонилась и заглянула внутрь.

Малыш в теплом комбинезоне, с пухлыми щечками и крохотными варежками лежал закутанный в мягкий плед. Губы были влажные, а черные глаза блестели, как угольки. Он захихикал, звонко и искренне, и на миг мороз перестал ощущаться. Сердце стукнуло так больно, будто сжалось в кулак. Черные глаза, яркие, блестящие. Он смеялся, размахивая ручками, и я видела в этом смехе… Рому. Того мальчишку из автомастерской, с таким же взглядом, как у этого младенца, только взрослым и измученным.

Я невольно протянула руку и коснулась его маленькой варежки. Он ухватил мой палец крепко, как будто не хотел отпускать. Горло сжалось. Морозный воздух обжег легкие, но внутри стало еще холоднее.

— Какая красивая мамочка… — раздался вдруг тихий голос сбоку.

Я подняла голову. Передо мной стояла пожилая женщина в теплой шали, с авоськой в руках. Ее глаза светились добротой.