Книга Цветы барбариса, страница 124 – Стелла Майорова

Сначала помчался к матери. Она стояла у плиты, испугалась, думала, я снова с пустыми глазами и новыми синяками. А я улыбался, как придурок. Обнял, поцеловал в макушку, сказал, что все хорошо. Что еду с девушкой, что решил. Она расстроилась, я знал. Что одна останется, что хорошую добрую Янку бросаю. Что непутевый стал ее сын какой-то. Но она меня никогда не судила. Мамка. Не спрашивала, просто гладила меня по плечу. Целовала на прощанье горячо в щеки. Сувала в запотевшем пакете теплые пирожки «на дорожку». И шептала: «Главное — здоровый и счастливый».

Такой я и был сегодня.

Потом — в мастерскую. Саня знатно офигел. Не поверил сначала. Я сказал: «Увольняюсь. Можешь шефу передать спасибо за все». Он пробурчал, мол, совсем с катушек слетел. А мне было плевать. Три года на одном месте — это рекорд. Любил этот бокс. И к ребятам прикипел. Но пришло время прощаться. Без вас, парни, проживу как-нибудь, а без нее… подохну.

Заехал к Яне. Объяснился. Рассказал все. Тихо, без лишнего. Не орал. Не оправдывался. Просто сказал: «не получилось у меня правильно». Не ее это была вина, только моя. Хотел бы иначе, но что поделать. Разрешил ей злиться на меня до конца дней, потому что я гребаный мудак. Она тоже дел наворотила из-за меня. Я поступил с ней подло.

Она все понимала, хоть и молчала. Даже обняла на прощание. Не держала. А я был благодарен. Только бросила в спину, что будет ждать меня домой… Будто я не в другой город с бабой сваливал с концами, а на рыбалку с мужиками на выходные собрался. Может, все слишком быстро случилось, и ей было нужно время принять все.

Прости меня, Янка, я перед тобой больше всех виноват…

Вышел во двор я вздохнул полной грудью. Отец ее провожал меня тяжелым взглядом из окна. А мне духу не хватило глаза на него поднять.

На улице мороз щипал щеки, снег хрустел под ботинками, а я несся домой, счастливый, взъерошенный, с рюкзаком за плечами, как школьник в первый день каникул. Но шестеренило меня не по-детски.

Глаза слезились от студеного ветра, а я улыбался, истекая соплями.

Дома все накидал в сумку: шмотки, деньги, зарядку, еще какое-то первое попавшееся под руку барахло. Мать с квартирой решит. Барбарис себе заберет. Жаль кидать тут.

Остановился у зеркала и засмеялся. Тупо, ребячески. Выглядел как счастливый осел.

И вдруг — звонок в дверь.

Глухой, мерзко обыденный.

Я замер.

Опять.

Внутри все сжалось. Плечи сами по себе напряглись.

Я подошел рассеянно. Как в замедленном кино. Прислонился лбом к косяку. А звонок снова раздался, короткий, требовательный. Не к добру. Я это нутром чуял. Шестым, сраным чувством.

Что-то не так…

И пока рука тянулась к замку, что-то в груди треснуло. Словно щелкнул предохранитель.

И все — похолодело. До костей.

— Откройте. Полиция, — прозвучало спокойно, буднично. Мужской голос, даже вежливый. Но твердый.

Открыл. Два человека в штатском и один в форме.

— Липский, Роман Сергеевич?

Я кивнул.

— Следователь по особо важным делам, старший лейтенант Лапин. У нас постановление: доставить вас в отдел для проведения следственных действий, — сказал один из них и предъявил удостоверение. Второй сразу достал бумагу:

— Вот, ознакомьтесь. Постановление о приводе.

Я взял. Руки похолодели от листа. По предплечьям пошла вверх дрожь.