Книга Цветы барбариса, страница 98 – Стелла Майорова

Чисто, глянцево, пахло дорогим и чужим. Пахло той Барбарой, которую я не знал.

Воздух между нами был натянут, как провод под током. Варя сняла пальто, повесила в шкаф, и я все смотрел, как двигается ее спина под светлой кофтой. Хрупкая. До боли знакомая.

Дверь щелкнула за мной — и я остался внутри.

Она обернулась. И я больше не видел комнаты. Ни мебели, ни света, ни чертова пола под ногами. Только ее.

Стоял, трясущиеся руки в карманах прятал, будто мне плевать. А сам сгорал. Хотел разодрать себя, чтобы не чувствовать. Или ее, чтобы она меня почувствовала.

Она подошла. Близко. Слишком. Глаза огромные, губы дрожат, пальцы не знают, за что схватиться. Я увидел в ней то, что искал месяц: тоску. Голод. Меня.

— Хочешь… воды? — спросила она.

Я кивнул. На автомате. А потом протянул руку и поймал ее за талию. Тонкая. Сломанная. Она не отпрянула. Не остановила. Только закрыла глаза и выдохнула.

Я наклонился к ней, вдохнул запах, тот самый. В голову ударила вся боль, как будто гаечным ключом огрели.

— Варька, — прошептал ей в висок.

Она обняла меня. Хорошо, вот так хорошо.

— Пиздец, как мне тебя не хватало…

Сердце будто разорвалось от нее. Хлынула кровь.

Я шагнул и вдавил ее в стену своим телом. Не нежно, по правде. По-настоящему. Меня размотало. Я зарычал. Настоящий, животный звук вырвался изнутри.

Схватил за затылок, прижал ко лбу.

— Ты меня похоронила, слышишь? Ты, блядь, закопала меня! — прохрипел я. Она всхлипнула. Дернула губами. Запрокинула голову. И тогда я ее поцеловал. Не легко. Не медленно. Не уверен, что еще так умел. А как зверь. Голодный. Как будто из заточения вырвался. Она выгнулась, впилась в плечи, податливо таяла в руках. Больше ничего не надо было. Я целовал ее как в последний раз. С языком, с зубами, с болью. Я не знал, как сдержать себя. Рвало на части.

Я увлек ее к дивану.

Мы спотыкались, дрожали, пуговицы летели куда-то в темноту. Я рвал на ней одежду, будто вырывался из собственной могилы. Она хватала меня за плечи, за шею, цеплялась, будто тонула.

— Не отпущу, слышишь, — прошептал в ключицу. — Никогда, блядь. Даже если взвоем оба друг от друга.

Она выгнулась подо мной — и я вошел. Не секс, возвращение с того света.

И только когда она лежала подо мной, вся мокрая, вся моя, с растекшимся макияжем и сбитым дыханием, я понял: я дома. И плевать, где это. Хоть в аду. Если она со мной.

Грудь вздымалась в такт моему дыханию. Губы приоткрыты. Глаза бездонные. Синие, вымытые слезами.

Я не слезал. Держал ее за талию. Пальцы будто вросли в кожу.

— Нахера ты так со мной? — выдохнул я ей в шею.

Она чуть шевельнулась. Но молчала.

— Я искал тебя. Как придурок. — Горло жгло.

Она немо вздохнула. Я уткнулся лбом в ее ключицу и продолжил:

— Хотелось вздернуться. — Я зарычал.

Она потянулась и гладила меня по голове и лицу.

Я приподнялся на локтях, глянул на нее сверху вниз. Она смотрела в меня. Прямо. Без щита. Губы дрожали. Как же я скучал по этим глазам.

Почувствовал, как от боли и тоски выламывает грудь.

Мы лежали, молча. Она гладила мою голову. Я сжимал ее запястье, будто якорь. Если отпущу — утону. К черту все. Пусть хоть мир треснет. Лишь бы она была. Хоть на этом гребаном диване. Хоть вот так, среди поломанного счастья и запаха, которого я не знал месяц, но не забыл ни на секунду.