Книга Мой кавказский друг мужа, страница 76 – Юлианна Шиллер

Кто я сейчас? Та Ника, что сбежала к Воронову? Та идиотка, что решила в одиночку переиграть манипулятора? Или женщина, ждущая мужчину, чьё присутствие — единственное, что имеет значение?

Trust no one.

Татуировка на предплечье. Правило, защищавшее меня от всех.

Быстрые шаги в коридоре. Дверь открывается.

Он стоит на пороге. Руслан Асланов, серый кардинал, мастер манипуляций, — и выглядит так, будто его самого вытащили из комы. Помятая рубашка, щетина, круги под глазами. В руке — зажигалка, которую я забрала в ту ночь. Он сжимает её так, словно она удерживает его на ногах.

Мы смотрим друг на друга. Три метра больничного линолеума кажутся одновременно бесконечностью и ничем.

— Ты выглядишь неважно, — говорю, и мой сиплый, хриплый голос заставляет его... скривиться?

Он преодолевает разделяющее нас расстояние с пугающей сдержанностью, превращая каждое движение в битву с желанием сорваться на бег, и лишь когда матрас прогибается под его весом, а горячие пальцы находят мою ладонь, маска ледяного спокойствия дает трещину.

Меня накрывает густая и дурманящая волна его запаха, в котором ноты сандала и горького кофе смешиваются с резким ароматом адреналина, действуя на сознание сильнее любого наркотика. Я жадно впитываю тактильные ощущения, считывая подушечками пальцев жесткие мозоли, старый шрам на костяшке и тот бешеный ритм пульса, который грохочет в его венах громче любых слов.

— Ты... — начинает он, и голос срывается. Сглатывает. — Ты...

— Жива, — заканчиваю за него. — Удивительно, правда? Учитывая мой талант вляпываться в неприятности.

Его пальцы сжимаются сильнее, почти до боли. Я не отдёргиваю руку.

— Леонид сказал, ты сидел здесь два дня, — хриплю.

— Три, — поправляет он, и его голос глух, будто каждое слово приходится выдирать клещами. — Считая сегодня.

— Три дня без сна? Ты в курсе, что после семидесяти двух часов без сна начинаются галлюцинации? Может, я — одна из них.

— Если ты галлюцинация, — он наклоняется, и я чувствую его дыхание, — то самая язвительная и невыносимая в истории психиатрии.

— Считаешь это комплиментом?

— Конечно.

Его свободная рука невесомо касается моей щеки. Пальцы проводят по скуле и замирают на шее, где бьётся пульс. Словно проверяя, что я настоящая. Его прикосновение — нежное, почти невесомое, так не похожее на его обычную собственническую хватку, что у меня снова щиплет глаза.

Не плачь. Хватит.

— Я думал, ты умрёшь, — говорит он тихо. В этих четырёх словах — весь страх, вся ярость, всё отчаяние, вся любовь, которую он не умеет выражать.

Голос срывается, и он утыкается лбом в мою ладонь. Его плечи вздрагивают.

— Я тоже, — отвечаю честно. — Там, в темноте... было тихо.

Его челюсть сжимается, на виске пульсирует жилка.

— Воронов, — произносит он, и имя звучит как приговор.

— Да.

— Он отравил тебя.

— По сути — усыпил. Моя реакция — незапланированный бонус. Даже кукловоды не читают мелкий шрифт.

— Не смешно, — в его голосе прорезается сталь. Тот Руслан, от которого я хотела сбежать. Тот, с кем решила остаться.

— Я знаю, но если я не буду шутить, я начну кричать.

Он молчит. Большой палец рисует круги на моей ладони. Простое движение, успокаивающее лучше любого седативного.

— Я сбежала к нему, — говорю, потому что это нужно сказать. — Отключила камеры и сбежала, как последняя идиотка.