Книга Мои две половинки, страница 5 – Анна Есина

Нестерпимо сдавило горло. Захотелось кричать и топать ногами. Отодрать своё сокровище от этой красноволосой потаскушки, отходить мерзавца по щекам, а после с восторгом оттаскать за космы разлучницу.

А ещё меня посетила мысль позорно сбежать. Притвориться той печально известной обезьяной, которая ничего не видит, не слышит и уж тем более никому ничего не расскажет.

Однако пришлось побороть неуёмное желание избежать конфронтации.

Я на цыпочках прошла в спальню. Парочка не обратила на меня внимания, слишком уж они были увлечены процессом. Встала у Ромки за спиной. Задумчиво прикусила нижнюю губу, подбирая варианты.

Огреть его торшером? Пнуть под зад кобелину? Садануть по хребтине чем-то тяжёлым?

Решение созрело в мгновение, и пальцы сами скрючились в когтистые лапы гарпии. Не особо заботясь о соблюдении приличий, я вонзила ногти в спину предателя, погрузила поглубже, дабы козлина не сорвался с «крючка», и со всей дури дёрнула руки вниз, стремясь к ягодицам.

Получилось очень животрепещуще. Кровавые алые полосы вспороли гладкую кожу, даруя мне садистское удовольствие. Ромыч заголосил, вмиг остановился, резко крутанулся ко мне, плюхнулся на пятую точку и упёрся ладонями в матрас. Взгляд у мерзавца был красноречивым, как у воришки, пойманного с полными карманами чужого добра.

Впрочем, нет, зачеркнуть. Он смотрелся нашкодившим щенком, который напрудил в хозяйские тапки, сжевал дорогущие беспроводные наушники и впридачу ко всему нагадил в ванной. Тлетворный, жалкий, тщедушный кусок экскрементов.

Его зазноба распахнула затуманенные очи и воззрилась на меня с лёгким недоумением, мол, какого черта?!

Но, знаете, что было самым поганым? Рома испытал наслаждение (пф-ф, снова в топку, он кончил, банально и омерзительно). Не то их сношение возымело такой взрывной эффект, не то его подстегнула боль от разодранной спины, не то сама ситуация повлияла.

Я сощурилась, разглядывая эрегированный член в презервативе и довольно недвусмысленное его мутно-белое наполнение.

— Сонь, — проблеял он жалобно, — я не хотел...

— Ну точно же! — севшим голосом согласилась. — Благодари за чудесное спасение от изнасилования!

Прежде я никогда не ощущала такой злости, от которой мутится сознание и в буквальном смысле чернота затмевает взор. Однако теперь подобное приключилось. Разум вырубило по щелчку пальцев. Остались лишь гнев, ярость и безотчётное желание убивать.

Я схватила ошалелую девицу за руку, рванула на себя. Та завизжала. Рома приподнялся, чтобы... ну, чтобы что-то там сделать или сказать.

— Скотина! — выдохнула ему в лицо, а потом с удвоенной энергией потащила на себя крикунью.

Она в отупении выпрямилась рядом. Попробовала прикрыть обнажённые прелести руками. Красивая, сучка, знойная. Холёная до невозможности. Лаковая вся какая-то, будто фарфоровая кукла. И фигурка зачётная. И ростом её природа не обделила, но непроходимая дура — по глазам видно. Рот свой, перепачканный густой тёмно-бордовой помадой, раззявила, изрыгнула матершину в мой адрес, жалуясь на жестокое обращение, и моляще на Ромчика уставилась.

— А ну вон пошла, шалашовка! ВОН!

Я пихнула грудастую мымру в бок.

— Соняш! Да послушай!

Повернулась к этому ноющему отморозку и с размаху впечатала кулак ему в рожу.

— Не сметь со мной разговаривать! — забасила так, что у самой уши заложило. — Чмо, ты, Ромыч, первостатейное!