Книга Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы, страница 78 – Виолетта Вейл

Рейнар взял на себя наружный порядок.

Сначала я даже не заметила, как это произошло.

Просто в какой-то момент во дворе перестали спорить, у ворот исчез хаос, у саней появилась очередь, а люди начали входить не толпой, а так, чтобы мы успевали брать каждого по тяжести.

Когда я вышла на крыльцо на минуту, чтобы вдохнуть мороз и не упасть от духоты палат, увидела его у ворот.

Без плаща.

С обледеневшими ресницами.

С тяжелым голосом, который перекрывал и ветер, и кашель, и мужские споры:

— Этих двоих — сразу в правое. Женщину с ребенком — к Тиссе, она скажет, где ждать. Не ломитесь все в один проход, если хотите, чтобы внутри кто-то остался живым!

Люди слушались.

Не потому что перед ними лорд.

Потому что в такие часы всем нужен тот, кто умеет держать строй не хуже, чем крышу в метель.

Он увидел меня.

Подошел не сразу — дождался, пока очередные сани не сдвинутся к навесу.

— Сколько?

— Уже девять тяжелых, — ответила я. — И это только с утра.

— Нижний поселок почти лег.

— Знаю.

— Я отправил двух людей на дальнюю дорогу, чтобы заворачивали сюда только тех, у кого уже идет грудь. Остальным велел держать жар дома и не гнать лишний раз по морозу.

Я быстро кивнула.

— Правильно.

Он смотрел на меня пристально.

Слишком пристально.

— Ты ела?

— Нет.

— Элина.

— Рейнар, если вы сейчас начнете…

— Я не начну. Я просто прикажу Веде сунуть тебе миску в руки.

Я устало прикрыла глаза.

— Это почти одно и то же.

— Нет. Это поздно, но полезно.

И вот тут я все-таки чуть не улыбнулась.

Почти.

Совсем краем губ.

Потому что в разгар беды даже наши самые тяжелые разговоры становились проще. Не легче. Именно проще. Там, где смерть дышит в затылок сразу нескольким людям, не до красивых ран.

— Хорошо, — сказала я. — Пусть сунет.

— Уже.

Конечно.

Я даже не удивилась.

Веда и правда поймала меня у входа в левое крыло и вручила миску густого бульона с таким лицом, будто защищала не мой желудок, а сам порядок мира.

— Пока не доешь, в палату не пущу.

— Ты забываешься.

— А ты забываешь жрать.

Пришлось есть.

Стоя.

У стены.

Слушая, как в соседней палате заходится кашлем ребенок, а в коридоре Марта спорит с кем-то, кто хочет проскочить без очереди.

К вечеру стало ясно: это уже не просто вспышка.

Это зима на выживание.

Люди шли и шли.

Не толпой, нет — север умеет терпеть до последнего. Но как раз в этом и беда: если уж сюда везут, значит, дома уже не справились.

Правое крыло наполнилось тяжёлым дыханием, жаром, мокрыми лбами и тем густым больничным воздухом, где смешаны дым, пот, травы и страх.

Я ходила от койки к койке, не замечая, сколько часов прошло.

Меняла отвар.

Слушала грудь.

Проверяла жар.

Решала, кого держать у печи, кого переселить ближе к окну, кому нужно больше воды, а кому, наоборот, меньше, чтобы не захлебнулся кашлем.

Дарек рвался встать, услышав весь этот шум.

— Лежите, — сказала я резко.

— Там люди…

— А вы сейчас сами наполовину покойник.

— Я не баба на перине.

— Нет. Вы хуже. Вы упрямый идиот с дырой в боку.

Он зло выдохнул и отвернулся к стене.

Хорошо.

Значит, силы есть спорить.

В соседней палате женщина из дальнего поселка снова задыхалась, но уже не так страшно. Яр спал прямо у ее кровати, свернувшись клубком в отцовском тулупе. Сойру к вечеру разрешили пройти по коридору до окна, и он, бледный, худой, но упрямо живой, стоял там, завернувшись в одеяло, и шепотом рассказывал Марте, что когда вырастет, станет “главным по жару”.