Книга Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы, страница 87 – Виолетта Вейл

Не просто ссора.

Это был разрыв.

Открытый.

Звучащий.

Непоправимый.

Мирена смотрела на него так, будто впервые увидела мужчину, которого уже не может повернуть лицом туда, куда хочет сама.

— Ты пожалеешь, — сказала она.

— Возможно.

— И она тоже.

Тут вмешалась Тисса.

Грубо.

Как умеют только северные женщины, которым давно плевать на родовые игры.

— Она здесь хотя бы живет, а не дохнет красиво в углу.

Я едва не повернулась к ней с ужасом.

Но было уже поздно.

Слова вылетели.

И попали точно туда, куда надо.

Мирена побледнела теперь уже открыто.

Окинула всех нас взглядом — меня, Рейнара, Тиссу, дом, окна, людей — и, наконец, поняла главное:

она проиграла не бумагу.

Не спор.

Она проиграла площадку.

Здесь, в снегу, ее красивые столичные смыслы больше не держались.

— Что ж, — сказала она очень ровно. — Тогда я не смею мешать вашему… новому порядку.

Она развернулась и пошла к саням.

Гордо.

Прямо.

Как человек, который скорее переломится, чем позволит себе выглядеть сломленным.

Но я уже видела достаточно.

Она уезжала побежденной.

Сани тронулись.

След полозьев быстро заволокло снегом.

Тишина на дворе держалась еще несколько секунд, а потом дом выдохнул.

Шумом.

Шепотом.

Движением.

Жизнью.

Кто-то побежал за водой.

Кто-то — в кухню.

Марта вытащила голову из двери и выдохнула так шумно, что Веда тут же велела ей не стоять столбом.

Все вернулось на место.

Почти.

Кроме меня.

Я стояла на крыльце и никак не могла вдохнуть до конца.

Не от страха.

От того, что внутри было слишком много всего сразу.

Поздняя защита.

Публичный выбор.

Конец старой власти.

И тишина после слов “я выбираю сторону моей жены”, которая все еще звенела под кожей.

Рейнар повернулся ко мне.

— Элина…

Я подняла руку.

Не сейчас.

Не здесь.

Он понял.

Конечно.

И только кивнул.

Потом тихо сказал:

— Иди внутрь. Ты замерзла.

Вот это и сломало меня почти окончательно.

Не громкие слова.

Не семейный разрыв.

А эта простая, нормальная, живая фраза после всего.

Именно из таких вещей и состоит то, чего мне когда-то не хватало до боли.

Я развернулась и вошла в дом.

Тисса догнала меня уже в коридоре.

— Ну?

Я остановилась.

— Опять “ну”?

— А что? Мне плясать нельзя, спина не та.

Я смотрела на нее долго.

Потом все-таки выдохнула:

— Он выбрал.

Она кивнула.

Совсем не удивленно.

— Я слышала.

— Нет. — Я покачала головой. — Ты не понимаешь.

Тисса прищурилась.

— Понимаю. Просто ты пока еще не решилась понять сама.

С этими словами она ушла дальше по коридору.

А я осталась у стены, прикрыв глаза.

Потому что она, как всегда, попала точно.

Да.

Он выбрал.

Открыто.

Поздно.

По-настоящему.

И теперь самым страшным было не то, что я все это услышала.

Самым страшным было то, что какая-то часть меня все-таки отозвалась на этот выбор живее, чем я хотела признать.

После отъезда Мирены лечебница еще долго жила так, будто в стены впитался отзвук ее голоса.

Не страх.

Не тревога даже.

Скорее то странное, тяжелое облегчение, которое приходит после бури: крыша устояла, окна целы, люди живы — и только тогда начинает доходить, насколько близко все было.

Я весь день не позволяла себе думать об этом.

Думать — значит останавливаться.

А останавливаться было нельзя.

С утра мы с Освином добили последние сводки по поставкам. Кайр вернулся с вестью по исчезнувшему управляющему: человека нашли не живым, но и не пропавшим бесследно — он скрывался у дальней родни, явно получая деньги через подставные руки. Брен закончил укрепление навеса. Дареку разрешили наконец пройтись до окна. Девочка из верхнего хутора впервые попросила есть.