Книга Докторша. Тяжелый случай, страница 37 – Наталья Шнейдер

Он коротко, безупречно вежливо поклонился.

— Честь имею.

«Я тоже служу, и я тоже знаю, что такое долг», — говорила эта фраза.

Дверь за ним закрылась. Мягко, аккуратно, без малейшего хлопка — Григорий Иванович не позволил себе скатиться в истерику, сохранял лицо до конца.

Я медленно выдохнула, обмякая в кресле. В голове зазвенело, и задрожали руки. Ушел? Совсем? Да, вот скрипнула дверь. Вот застучали лошадиные копыта.

Ушел.

Только в комнате слишком долго было тихо. Я вздохнула. Посмотрела на Андрея.

— Спасибо.

И оцепенела под его взглядом.

Кажется, лучше бы здесь остался доктор с его ланцетом. Кровопускание прикончило бы меня быстро, а лицо Андрея выражало слишком явственное желание убивать меня медленно.

Только за что?

— Ты. Не. Бредишь.

Я кивнула. Он шагнул ближе.

— Бред не рождает знания о химии. Горячка не рассказывает о Фарадее.

Неужели он так взбеленился только потому, что жена оказалась образованной? Не первый мужчина в моей жизни, которого это раздражает.

Нет, сейчас дело в чем-то другом.

— И ты не одержимая. Бесы не знают о поташе и электричестве — в аду вряд ли провели телеграфные провода.

Наверное, надо было улыбнуться в ответ на шутку. Не получилось. Потому что его улыбка не коснувшись глаз, превратилась в оскал. Он склонился надо мной, опираясь на ручки кресла. Слишком близко, так что его бешеный взгляд заслонил все.

— Ты — чудовище.

Да что я сделала-то? Весь сегодняшний день я дальше уборной от кровати не отходила. Однако в его голосе было столько убежденности, будто он поставил на место последнюю деталь пазла.

— Два года, Анна. Два года твоих бесконечных капризов, жеманства и истерик. Зачем? Ради чего был этот спектакль?

И что, спрашивается, ему сказать? Что я не виновата в том, что у губернатора хватило духа наводить мосты под пушечными ядрами — или чем там занимаются военные инженеры, — но не хватило пороху выдержать женские истерики? Которые к тому же закатывала не я!

— Я не понимаю, о чем ты…

— Когда я попросил тебя вести учетные книги нашего хозяйства, ты швырнула их на пол при прислуге. Топтала ногами. Кричала, что от чисел у тебя мигрень.

Я помнила. К сожалению.

— Мне было сложно разобраться.

— Хлорид натрия. Карбонат калия. Кислотно-щелочное равновесие. — Он загибал пальцы. — Женщине, которая оперирует такими терминами, сложно разобраться в учетных книгах?

Вообще-то — да. У меня получилось далеко не сразу.

— Когда я заговорил про телеграф, ты зевнула. «Какая скука, Андрей!» Помнишь?

Я молчала. Отпираться было бессмысленно.

Он оттолкнулся от кресла, едва не уронив его вместе со мной. Шагнул к окну. Несколько секунд смотрел в темноту во дворе, потом резко развернулся.

— Электричество в телеграфных проводах — нервах, которые передают сигналы мышцам, — процитировал он. Слово в слово. Инженерная память, чтоб ее. — Это ведь ты сказала? Полчаса назад? Про тот самый телеграф, который наводил на тебя такую невыносимую скуку, когда я пытался о нем рассказать?

Я открыла рот — и закрыла. Сказать правду — невозможно. Соврать — он считывает ложь мгновенно.

Он ждал. Терпеливо, как ждут, пока подследственный сам себя закопает.

— Я была молодой дурой, — тихо сказала я. — Болезнь меня изменила.

— Такие, как ты, не меняются.

Та же фраза. Утром она звучала с равнодушным презрением. Сейчас — с яростью человека, который сорвал маску с прелестной незнакомки и увидел под ней обнаженный череп.