Книга Докторша. Тяжелый случай, страница 59 – Наталья Шнейдер

Я его прекрасно понимала. Человек, который выбился из крепостных в повара губернаторского дома, учился у француза, подает соусы к дичи и формует суфле, — и вдруг ему предлагают варить овсяный кисель для прислуги. Это как профессору предложить подежурить фельдшером в сельском ФАПе. Формально ничего оскорбительного. А по существу — пощечина всему, чего ты добился.

— Я понимаю, — сказала я. — И не просила бы, если бы был другой выход. Но другого выхода нет. Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Тихон шел за мной молча. Несколько шагов по коридору он, вероятно, потратил на то, чтобы подобрать формулировку вежливого, но окончательного отказа.

Однако произнести ее не успел.

Я толкнула дверь в людскую кухню и посторонилась, жестом приглашая повара вперед.

Тихон шагнул внутрь. Остановился.

Федора, успевшая за время моего отсутствия вернуться к прерванным делам — мешок был раскрыт, и она пересыпала из него крупу, — обернулась. При виде Тихона на ее лице промелькнуло что-то вроде облегчения: свой, не барыня, с ним проще.

— Тихон Савельич, ты глянь, что делается, барыня совсем уж…

Тихон глянул. Я видела только его спину и затылок, но было очевидно: он смотрел.

На стол. На доски. На тряпку. На бочку без крышки. На жирные потеки на стенах, на сальные наросты вокруг свечей, на культурный слой под лавками.

Жаль, что я не могла видеть его лицо. Но по тому, как разворачивались плечи и каменела спина, становилось ясно — Тихон Савельевич оскорблен до глубины души. Он не был брезгливым человеком — невозможно быть брезгливым, если ты вырос в крестьянской избе и половину жизни провел по локоть в потрохах. Но он был профессионалом.

Он шагнул в кухню. Провел пальцем по столешнице. Посмотрел на палец. Потом на Федору.

— Это что? — спросил он тихо.

— Чего «что»? — огрызнулась Федора, еще не уловившая перемену ветра. — Стол и стол, чай, не в ресторации…

— Это что, я тебя спрашиваю⁈ — Тихон рявкнул так, что мальчишки-подручные, осторожно заглянувшие из-за моей спины, шарахнулись обратно в коридор. — Ты на этом столе людям жрать готовишь⁈

Федора открыла рот — и закрыла. Тихон Савельевич в ярости был, видимо, зрелищем хорошо ей знакомым и пугающим.

— Двадцать человек дворни пластом лежат! — Он взял со стола тряпку двумя пальцами, как дохлую крысу, и швырнул на пол. — Двадцать! Это рабочие руки! Кто дрова колоть будет? Кто воду таскать? Кто печи топить?

— Да они животом просто, поправят…

— Поправятся⁈ — Тихон подошел к бочке, заглянул, и лицо его перекосилось. — Из этой бочки они поправятся? Или вот от этого? — Он ткнул пальцем в доску с бурыми разводами. — А с этой доски? Ты вообще понимаешь, что эти же девки барину постель стелют? Барыне воду носят? Тарелки после обеда моют? Нажрутся твоей стряпни с грязного стола, наблюют на серебро — и что⁈ Кто господ лечить будет? Григорий Иванович? А барин его гонорар из твоего жалования вычтет? Или лечить не будем — сразу отпевать?

Федора побагровела.

— Да я тут двадцать лет готовлю, и никто…

— Двадцать лет! — Тихон развернулся к ней всем корпусом. — Двадцать лет ты тут свинарник разводишь, и тебе везло!

Он обернулся ко мне. Поклонился.

— Прошу прощения, Анна Викторовна. Недоглядел. Думал — раз человек столько лет работает, чего я буду в установленные порядки лезть? Покойная барыня довольна была, барин доволен. Недоглядел, — повторил он. — Не извольте беспокоиться, я разберусь.