Книга Между нами лёд, страница 2 – Лиана Райт

Это имя я слышала и раньше. Слишком часто, чтобы придавать значение каждому шепоту. Но именно сейчас впервые поймала не слово — интонацию.

В городе о нем говорили не как о человеке.

Не как о маге.

И даже не как о власти.

О нём говорили так, как говорят о вещи, которую боятся впустить в дом — и всё равно зовут, когда больше звать некого.

Утро началось с того, что меня не оставили в покое.

До обеда я успела осмотреть троих после ночного ожога чарами, поругаться с младшим целителем из приемного, который снова решил, что точность — вещь факультативная, и выпить остывший чай, стоя у окна в перевязочной.

День шел своим обычным больничным ходом: кто-то стонал за ширмой, в коридоре звякали стеклянные поддоны, у дальней стены спорили о поставке новых ограничителей для диагностической арки, и всё это было настолько привычно, что я уже почти перестала слышать.

Потом в дверях появился посыльный из административного крыла.

Он был из тех молодых людей, которые даже собственную тревогу носят так аккуратно, будто и она подлежит учету. Чистый воротничок. Волосы прилизаны. Папка прижата к груди.

— Целитель Тэа.

Я подняла глаза от карты пациента.

— Да?

— Главный целитель просит вас подняться к нему. Сейчас.

Не “когда освободитесь”. Не “после обхода”. Сейчас.

Я закрыла карту и молча кивнула.

Когда тебя вызывают наверх в середине смены, хороших причин обычно две: либо кто-то умер не вовремя, либо кто-то из начальства решил, что твое время принадлежит ему без остатка. В больнице это не редкость, но приятнее от этого не становится.

Я передала записи сестре, вымыла руки и пошла через длинный коридор, где в воздухе стоял смешанный запах спирта, мыла, влажной шерсти и парового тепла от нижних труб.

Снаружи день был серый, стекло высоких окон запотело по краям, и свет через него проходил как через мокрую ткань. По пути я обогнула двоих санитаров с носилками, пропустила молодого механика с ящиком инструментов и невольно замедлила шаг перед лестницей в административное крыло.

Там всегда было тише.

Не потому, что у них меньше работы. Просто наверху работали люди, которые умели прятать шум за толщиной дверей и ковров.

Внизу больница жила телом: кашель, шаги, плеск воды в тазах, звяканье металла, чужое дыхание.

Наверху она жила бумагой.

Секретарь главного целителя поднял на меня взгляд, едва я вошла в приёмную, и этот взгляд мне не понравился. В нём было слишком много вежливости и слишком мало обычного раздражения.

— Подождите секунду, — сказал он и почти сразу встал, не дожидаясь моего ответа. — Я доложу.

Я осталась одна у стены, рядом с высоким шкафом, полным папок, и впервые за всё утро почувствовала укол чего-то похожего на тревогу.

Не потому что ждала беды. Просто такие вызовы редко приходят без намерения что-то изменить в твоей жизни, а я слишком хорошо знала цену чужим решениям, принятым в тихих кабинетах.

Через минуту дверь открылась.

— Входите.

Его кабинет был теплым, сухим и слишком правильным.

Темное дерево, зеленая кожа кресел, тяжёлые шторы, блеск латунных деталей на письменном столе. На каминной полке тикали часы. У окна стоял ещё один человек, которого я знала только в лицо: заместитель по кадрам, сухой, бледный, с привычкой сцеплять руки за спиной так, будто и собственные пальцы ему мешали.