Книга Любовь, рожденная в аду, страница 121 – Светлана Тимина

— Мы ударим, но не по ним. — Голос Кея стал ниже. — Я сказал: не убивать. Ни Валентину, ни Джулию.

— Милосердие? — губы Гунарана едва заметно дрогнули в насмешке. — В наш век?

Он наклонился вперёд.

— Ты начинаешь выглядеть мягким. Опасно мягким.

Кей ответил не моргнув:

— Это мои правила. И мой кодекс. Ты хочешь союз — он будет. Но без крови этих женщин.

Гунаран посмотрел на него так, будто пытался взвесить, через какую трещину этот мужчина может однажды сломаться. Но трещины не было.

— Ладно, — сказал он наконец. — Твои условия. Но тогда слушай внимательно.

Он поставил локти на подлокотники кресла.

— Твоя сестра уже убедила часть Совета поставить на неё. Ты понимаешь, что это значит? Женщина, Кей. Совет видит, что Оливия решает дела быстро… слишком быстро. Они считают её гениальной.

Кей тихо выдохнул. Да, Оливия набирала обороты влияния. Иногда даже слишком.

Гунаран продолжил, жёстко:

— Но мы-то понимаем: её успехи — следствие того, что она работает в тени Санторелли. Что твоя сука и ее мать позволяют ей сделать это, чтобы она пришла к власти.

Он подался ближе.

— И если люди поверят, что женщина может править лучше мужчины — ты потеряешь всё. Мужчины должны вести. Место женщины – под мужской подошвой. Ты сам это уже понял и попробовал. Но таких надо либо ломать окончательно, либо добивать. Ничего, мы сделаем это сейчас.

Кей сжал челюсть.

— Оливия — моя проблема. Я это решу. Ты же не думал, что я просто стою в тени, пока она думает, что на троне? Ты плохо меня знаешь. Я ее сброшу оттуда в любой момент.

Гунаран смотрел на него долго. Очень долго.

А потом откинулся в кресле.

— Что ж. Тогда сделка. Мы отнимем у Санторелли все. И так и быть, я оставлю их в живых. Заберешь обратно суку, которая от тебя сбежала. А мама… пусть смотрит, как ты обломаешь этой шлюхе гордость…

Кейро сглотнул. Прекрасно понимая, что если клан Санторелли падет – он никогда не проведет Джули по этой грани снова.

Потому что…

Осознание едва не сбило его с ног. Этого не может быть. Это стокгольмский синдром наоборот. Но как можно назвать этот вихрь чувств, который закружил его в неподходящий момент прямо здесь?

— Эй, полегче. Потом вырежешь на ее коже свое имя, а то тебя повело не туда. Уважаю. С суками надо именно так. Я уже много раз думал, что пора ей полететь на своем байке с обрыва. Но если ты ее хочешь, так даже… интереснее.

Сальваторе протянул руку.

Кей пожал её. Спорить сейчас значило показать, где проходит его красная линия.

И ровно в тот момент понял: это рукопожатие пахнет дымом старых войн.

— Союз, — произнёс Гунаран, и звук его голоса был словно закрывающаяся дверь.— Но, Кей…

Он медленно поднял взгляд, в котором мелькнуло что-то неприятно-решительное.

— Твои правила — твои проблемы. А мои решения — мои.

Все было понятно без слов.

У Гунарана было своё мнение о том, кто должен жить и кто должен «уйти», чтобы порядок восторжествовал.

Союз был заключён.

Но выражение лица Гунарана…

Это было лицо человека, который принял собственное, необратимое решение — такое, что Кей узнает о последствиях слишком поздно.

Союз, заключённый в полутени каминного огня, не нуждался в свидетелях. Уже через сутки Гунаран прислал Кею список — сухой, как отчёт аудитора, но от него ощущение опасности исходило сильнее, чем от пистолета, направленного в лицо.